Bésame, bésame mucho, – и кровь бежит по жилам в этом ритме, и жаркая нега мексиканской ночи – здесь и сейчас, и словно бы не Олег, а она сама кричит кому-то – Басту, Олегу, ему! – сквозь плывущую над головой ночь:
Но и Виктор не молчит, ведет свою отдельную – русскую – партию, легко ложащуюся в ритм великолепной мелодии:
Два голоса, два языка, одна любовь…
– Олег, помоги, пожалуйста…
– Не в службу, а в дружбу…
– Степа, тебя не затруднит?..
Вокруг нее разворачивалась какая-то несуетливая, но активная деятельность: кто-то куда-то шел и что-то там двигал, или приносил оттуда, или еще что-то такое делал, но это мужчины, разумеется, а они с Олей приземлились на диванчик и только и делали, что „чирикали“ между собой, улыбались, потягивая абсент. „Любительница абсента… или там был любитель?“ Дымили… Таня захотела вдруг попробовать „Олькиных сигареток“, но Олег решительно забрал их и у той, и у другой.
– Хватит! Хватит с вас… абсента… Крыша поедет.
А потом в гостиной возник Степан – „Ведь его зовут Степан, не так ли?“ – и громогласно объявил, что „Кушать подано, садитесь жрать, пожалуйста!“ и всех как ветром сдуло. Есть, оказывается, хотели все, а стол, сервированный мужчинами в столовой, был выше всяких похвал – в русском понимании этого слова – хотя из горячих блюд имелась на нем лишь большая чугунная кастрюля, – „или это уже казаном называется?“ – с чем-то мясным, остро пахнущим, дозревавшим, как выяснилось, в заранее протопленной печи на кухне.
– Сегодня обойдемся без прислуги, – сказал Виктор, отвечая на немое удивление Ольги. – А завтра… Но завтра придется и за языком следить, и… базар фильтровать, – усмехнулся он. – А то неровен час…
– А что там так вкусно пахнет? – спросила Таня, еще секунду назад, кажется, не испытывавшая и тени чувства голода, а сейчас буквально захлебывалась слюной.
– О! – отозвался Олег. – Это нечто! – и зажмурился в шуточном предвкушении. – Айнтопф!
– Айнтопф? – на самом деле Таня не спрашивала. Жаннет про этот супчик могла целую лекцию прочесть, но вышел-то как раз вопрос. Вышел и паровозиком потянул за собой оживленный обмен мнениями.
– Айнтопф? – переспросила Таня, принюхиваясь к ароматам, поднимавшимся над чугунком, и одновременно кося „голодным“ взглядом на блюдо с хамоном.
– Знаешь, что такое суп-гуляш? – спросила Оля.
– Ну… – Татьяна скептически прищурилась. Выражение это в приблизительном переводе должно было означать нечто вроде „давай-давай – учи ученого!“. Но вот беда, вменяемость Ольги уже явно была весьма относительной, и никаких подтекстов и скрытых смыслов она напрочь не читала. Просто не могла.
– Так это то же самое, только по-немецки, – благожелательно сообщила юной француженке болгарская баронесса.
– Ну, я бы не стал столь опрометчиво отождествлять наш айнтопф с вашим гуляшом, – возразил Баст фон Шаунбург своей австрийской кузине.
– И не сопоставляй! – встрял в разговор Виктор, который в этот как раз момент вооружился половником и снял с кастрюли крышку, выпустив на волю волну ароматного пара. – Это вообще-то наварен.
– О! Це велыке хохлятско видкрыття! – не без ехидства усмехнулся Ицкович. – А что такое наварен, по-твоему, как не французский айнтопф?
– Спочатку навчись нашей мовой размовляти, пацан!! – не остался в долгу Федорчук.
– Чи що я не так казав? – откровенно осклабился довольный своим лингвистическим подвигом Ицкович.
– Брейк! – движением рефери на ринге поднял над головой руки Матвеев. – Все в сад! Можно подумать, сами еду готовили!
– А хоть бы и так! – улыбнулся Виктор, а Татьяна вдруг вспомнила, где и когда в последний раз ела айнтопф… бельгийский айнтопф. И с кем. Но Олег на нее сейчас не смотрел.
От еды Жаннет несколько осоловела, но и то сказать: человек чуть ли не полдня маковой росинки во рту не держал.
„Нет, тут я, пожалуй, переборщила чуток, про маковую росинку… Табак вполне сопоставим, а табака было…“
Но зато на сытый желудок так хорошо пилось шампанское, что они и глазом моргнуть не успели, как ополовинили немаленькую бутылку.
„Магнум это же полтора литра? Или… два?“