— Не равняйте германского вождя с кучкой уголовной шпаны! — лорд Ротермир чуть ли не взвизгнул от возмущения. — Вы… — казалось, он несколько секунд подбирал слова, — молоды и неопытны, наглая большевистская пропаганда одурманила ваш разум. И не только ваш! Я не удивлюсь, если узнаю, что отпрыски уважаемых фамилий тайно посещают… — похоже, газетному королю снова не хватало слов, — марксистские кружки. Я глубоко убеждён, что вам, с такими взглядами совершенно нечего делать в моей газете!
"Это провал, — подумал Матвеев. — Теперь только в управдомы".
— Я заявляю вам — вон из профессии! — Хармсуорт не унимался. Брызгал слюной, мимика его была столь оживлённой, что даже цвет лица стал, наконец, похож на человеческий. — Вас забудут уже через пару лет, а ваша фамилия в газетах снова появится только в разделе уголовной хроники!
— Хорошо, пусть так, — Матвеев и Гринвуд, как ни странно, одинаково были в ярости. Хвалёная британская демократия повернулась к ним даже не тылом, а чем-то худшим. Чем-то вроде лица разъярённого лорда Ротермира, уже стоящего одной ногой в могиле, но продолжающего свой крестовый поход.
— Зато вы, господин Хармсуорт, останетесь в истории только потому, что сначала поддержали Мосли, а потом его предали. Вас будут помнить как первый "кошелёк" британского фашизма. К тому же трусливый "кошелёк". Прощайте! Шляпу можете не подавать…
Резкий поворот, рывок, и заполошное сердцебиение… Матвеев проснулся в холодном поту. Простыня, которую можно было выжимать, несмотря на отсутствующее отопление и открытую форточку, предательски запуталась в ногах. На правой очень сильно болел ушибленный во сне большой палец. А в ушах всё ещё звучал визгливый голос лорда Ротермира: "Вон из профессии!"
"А пить, сэр, надо меньше. Приснится же такое! Похоже действительно — сон в руку. Но с другой стороны…"
Матвеев сел на кровати и огляделся. Чужие стены, незнакомая кровать… "Ах, да! Это же дом тети Энн! И он…" — Степан усмехнулся, покачал головой и, встав с кровати, стал одеваться. Ходить по большому пустому дому в чем мать родила было не с руки. Просто холодно, если честно.
Судя по белесой мути за окном, — раннее утро. Вполне можно урвать для сна еще как минимум часика два. Но, увы, теперь — хрен уснёшь, после такого привета от расторможенного подсознания. А всего-то делов — пальцем стукнулся. Витьку с Олегом, небось, такие сны не мучают… Терминаторы карманные. Пришли, увидели, замочили. И совесть у них — не выросши, померла".
На огромной чужой кухне он секунду-другую постоял, соображая где здесь что, но разобрался в конце концов: нашел кофейник и кофе, а плита, как ни странно, оказалась еще теплой, так что и угольки живые под пеплом обнаружились. Степан подложил к ним несколько щепочек и раздул огонь. Тело двигалось само, выполняя простые привычные действия, совершенно не мешая думать.
"Что делать-то теперь? Придётся новую тему искать. Сроки поджимают. Как там Крэнфилд говорил про "любимую Польшу и эту, как её, — Чехословакию… Теперь главное — не пропустить момент… А запах какой…"
Кофе уже дал аромат, но еще не сварился, да и огонь…
"Бытовые навыки закрепляются быстрее всего", — подумал он, — "первый владелец тела" был нешуточным гурманом, по крайней мере в сфере кофейно-чайного потребления.
"А Польшу, пожалуй, оставим на сладкое. Никуда это "уродливое детище Версаля" от нас не денется. Сейчас важнее Австрия, Германия и Чехословакия. Ох, "в руку" Витька так мрачно пошутил давеча о фронтовых корреспондентах. Что-то меня такие лавры не прельщают ни разу, да и не случится пока еще, а там посмотрим".
Но Улита едет, когда-то будет. Пока кофе сварится…
"Слюной изойдешь…" — Майкл наполнил оловянную кружку прямо из-под крана и выпил залпом.