Пятизначный номер, извлеченный из памяти, дребезжание наборного диска и приторно-медовый голос в трубке: «Экспортно-импортные услуги Мензиса, слушаю вас, сэр!»
– Лонгфилд. «Дейли мэйл». Срочно.
– Диктуйте, – манера речи изменилась сразу же. Вместо слащавости появились сухие, деловые нотки человека, готового к исполнению распоряжений.
– Записывайте… – Майкл передавал обстоятельства отправки телеграммы короткими, рублеными фразами. – Содержание послания… – Время поджимало, в любой момент могли вернуться «обитатели» комнаты. Гринвуд продиктовал текст по-немецки, чтобы исключить разночтения в значимых нюансах при возможном переводе.
Он почти успел, не хватило каких-то секунд… В трубке то и дело что-то шипело, и голос на том конце просил, почти умолял говорить громче. И Майкл говорил. Последние слова он прокричал уже под дулом пистолета, направленного на него человеком в кожаном мотоциклетном костюме. Тем самым, что выскочил с графином тушить пожар в коридоре.
Гринвуд улыбнулся, положил трубку на рычаги аппарата и поднял руки.
Вена, 12-13 февраля 1934 года
«И чего я добился?»
Утром стало известно, что телеграмму перехватила полиция, а шутцбундовцы в Линце начали восстание – бессмысленное, неподготовленное, кровавое. Вслед за ними за оружие взялись рабочие Вены. А Дольфус только этого и ждал. В город вошли армейские подразделения, подкрепления к жандармам, Хеймвер стягивал силы из других регионов. Рабочие кварталы были блокированы…
«Неужели, все случилось из-за одной-единственной телеграммы, не дошедшей до адресата?»
Вчера его даже не били, разве что пихнули пару раз прикладом между лопаток, усаживая в грязный развозной фургон, провонявший кислой капустой, и привезли сюда – в Карл-Маркс-Хоф. Фотоаппарат, блокнот, документы и всю мелочь, что была в карманах, отобрали, как и пальто со шляпой. Оставили только портсигар и свободные руки…
Гринвуд достал из портсигара последнюю сигарету и жестом попросил огня у долговязого охранника – мрачного юноши с черными кудрями и библейским именем Иосиф. Зажигалку, серебряный «Ронсон-Банджо», после эскапады с подожженной урной тоже реквизировали.
Парень, не вставая со стула, бросил Майклу коробок спичек. Поблагодарив коротким кивком, оставшимся, впрочем, без ответа, Гринвуд прикурил и отправил спички в обратный короткий полет. Иосиф лениво, без резкого движения, просто протянул руку и достал коробок из воздуха, а лежащий у него на коленях манлихеровский карабин даже не шевельнулся.
«Опасный противник, – мысли баронета текли неспешно. – Молодой, но реакция… Уличного бойца видно сразу, и такого я вполне мог встретить где-нибудь в Сохо, возле артистического кафе. Мятущаяся душа в поисках приключений. Если не усыпить его бдительность – исход возможного поединка трудно предсказать. Ну, да ладно. Здесь не Олимпийские игры. Буду ждать».
Иосиф сидел практически неподвижно час за часом. Его не беспокоила даже перестрелка, время от времени вспыхивавшая за окнами большого дома. Только один раз, когда шальная очередь из пулемета разбила окна в соседней комнате, он переставил свой стул поближе к глухой части стены и жестами приказал Гринвуду сесть на пол, от греха подальше.
А еще, к охраннику несколько раз приходила девушка, чем-то неуловимо похожая на него – такая же тонкая, гибкая брюнетка, с огромными глазами и роскошной шевелюрой, которую не мог скрыть даже безобразно повязанный красный платок. Сначала Майкл решил, что это сестра стража. Но, увидев, какими взглядами обмениваются молодые люди и как Иосиф прикасается к девушке, принимая от нее тарелку дер Хафебрай – местного аналога с детства не любимого Майклом порриджа, – переменил мнение.
«Интересно, как ее зовут? Не удивлюсь, если Мириам или как-то так… Уж очень все… хм-м-м… прозрачно. Ее не портит даже этот мешковатый френч, перепоясанный грубым ремнем, да и деревянная кобура с тяжелым автоматическим „штайром“ вполне органично дополняет образ экзальтированной девы-революционерки. А как блестят большие карие глаза! Как, как? Мне – с презрением и любопытством, этому бабуину – с любовью…»
Стрельба за окном участилась. Защитники «дома Маркса» вели огонь все сильнее, пытаясь поразить какую-то невидимую Гринвуду цель. Выстрелы слились в сплошной треск, как от ломящегося сквозь сухостойный кустарник кабана. Пальцы Иосифа, сжатые на цевье карабина, заметно побелели.
«Похоже, дело плохо, – решил Майкл – вон как мой цербер нервничает». И в этот момент дверь распахнулась, в комнату ворвалась «Мириам» и суматошно закричала: