Всякое в жизни случается. Если бы специально искали — не нашли бы. А тут настоящий "рояль в кустах", подлинный "бог из машины"… Случай? Судьба? Голова шла кругом — "синдром попаданчества", как назвал это состояние Олег — в крови алкоголь и феромоны — "Или гормоны?" — неважно. Важно, что тебе снова двадцать и рядом интересный мужчина, а вокруг необыкновенно красивый, просто сказочный город. Чудесный день. Дивный вечер. И томление тела в предвкушении волшебной ночи. А то, что волшебства не состоялось, так в этом сама, в сущности, и виновата, но… не все прошлое осталось в будущем… А вот вечером… Какая сила затащила их тем вечером именно в ту каварню? Неужели в Праге мало кабаков?! Но, — то ли добрый ангел пролетел, то ли "кривая повезла", — они пришли туда, куда надо, тогда, когда следует, и сделали что-то такое, чего в "здравом уме" делать никогда не стали бы.
Татьяна возвращалась памятью к событиям того "рокового" дня и не переставала удивляться. День, как показали дальнейшие события, оказался вполне судьбоносным. Олег "убрал" Генлейна… Она — и снова же из-за Ицковича — спела вечером "Парижское танго". А Рамсфельд услышал и впечатлился настолько, что оставил им свою визитку. То есть, одного этого было бы достаточно, чтобы назвать ее — вернее, Олега — везунчиком.
"Нет, не то слово… счастливец, удачник, — сын удачи — точнее".
Это Ицкович рассказал как-то, что удачливых людей называют на иврите "бар мазаль", и в вольном переводе это означает "хозяин, сын или кто-то там, приходящийся кем-то там самой удаче". Вот и попробуйте сказать "нет"! Ведь Рамсфельд-то не просто антрепренер, а один из крупных и наиболее успешных немецких импресарио не евреев. И он, "великий" Рамсфельд, попасть под опеку которого мечтали многие знаменитости, буквально влюбился в Таню, и хотя, видит бог, услышал в ее исполнении всего одну, пусть и очень хорошую, песню, — решил, что у нее большое будущее. Что тут сыграло? Охватившее ее настроение, эмоции, гормоны-феромоны бурлящие в крови, — весь коктейль выплеснулся в танго!
Виктор позвонил немцу, и тот примчался в Париж. Недели не прошло, как он уже сидел в зале парижского варьете и "смотрел" Таню "в действии". В отличие от пары весьма импульсивных коллег-французов "рассматривавших проблему" вместе с ним, Курт Рамсфельд на этот раз был совершенно неэмоционален. Напротив, он был даже несколько сумрачен — что свойственно, как говорят, "тевтонскому гению", но, тем не менее, выкурил длинную сигару и выпил три или четыре рюмки коньяка, пока Татьяна и Виктор прогоняли свой репертуар.
— Ну, что ж, — сказал Рамсфельд, когда все закончилось. — Я не ошибся, — улыбка тронула его полные губы, встопорщив совсем по-кошачьи маленькие усики. — И это очень приятно. Вы, фройлен, очень хороши. Если позволите мне выразить то, что я чувствую. Вы настоящая дива, хотя над этим еще следует поработать. Однако это настоящий сюрприз, какой у вас замечательный автор слов и музыки. Экселенс! Я снимаю перед вами шляпу, герр Руа! Вы — маэстро! Вы…
— Благодарю вас, герр Рамсфельд! — вежливо поклонился немцу Федорчук. — Но я чужд публичности, да и работал над песнями не один. Поэтому автором слов и музыки у нас будет кто-нибудь другой.
— Кто? — Рамсфельд умел не только восхищаться, работать он умел тоже.
— Ну, скажем… Раймон Поль, — предложил Виктор и, наконец, с видимым удовольствием закурил. — Как вам такое имя?
— Раймон Поль, — повторил за Виктором антрепренер с таким выражением, словно пробовал псевдоним на вкус. — Раймон Поль… А знаете, герр Руа, совсем неплохо! Даже, я бы сказал, хорошо. Раймон Поль! Вполне!
И завертелось. Через три дня Таня появилась в программе одного из варьете Монмартра. Еще через день в другом — на бульваре Клиши, а через неделю выступала уже в трех варьете, и на ее выступление с "Парижским танго" и "Желтыми листьями" зашел — как бы невзначай — директор "Мулен Руж" и несколько серьезных господ из Латинского квартала. Успех был феерический, но антрепренер не собирался довольствоваться малым.
— Летом Олимпиада, — веско сказал он и еще более веско качнул тяжелым подбородком.