– Я понял, – усмехнулся Гейдрих. – В Париже, Брюсселе, Амстердаме, где-то еще.
«Где-то еще! Хитрец!»
– В Париже, – согласился Баст. – Возможно, в Брюсселе, но никак не в Амстердаме. В Амстердаме ее со мной точно не было.
– Кого? – вот в этом весь Гейдрих: пока зверь не ушел, охота продолжается.
– Ее, – Баст закурил, затянулся, выпустил дым, посмотрел на своего начальника.
– О ком мы говорим? – Гейдрих был невозмутим и целеустремлен.
– О моей кузине баронессе Альбедиль-Николовой.
– Славянка? – поднял бровь Гейдрих.
– Разумеется, – кивнул Баст и виновато пожал плечами. – Кайзерина Кински чистокровная славянка.
– Ах, вот как, – ни удивления, ни раскаяния, одна нудная фактология. – Немка, я полагаю… и вы… Я вас правильно понял?
– Сплю ли я со своей кузиной? – Баст задумался на мгновение, словно не был уверен в ответе. – Да.
– Любопытно, – Гейдрих обозначил «улыбку» неким почти анемичным движением тонких губ и перешел к главному «блюду». – А мне говорили…
«Говорили…»
– …мне рассказывал один в высшей степени достойный молодой человек из боннской организации СС…
– Юношу не Лео Айх зовут? – Басту было любопытно, но не страшно. В конце концов, если начальнику мало адюльтера, пусть будет золотоволосый «Айх».
– Не помню, – нахмурил лоб Гейдрих. – А что?
– Ну, если это все-таки был Лео Айх, то я действительно хотел с ним переспать. Году, надо полагать, в тридцать третьем… Вас, Рейнхард, ведь это интересует, не правда ли?
– Хотел…
– Просто из спортивного интереса, – с улыбкой объяснил Баст, глядя Гейдриху прямо в глаза. – Было любопытно: а вдруг понравится…
– Понравилось?
– Побоялся.
– Что так?
– Ну должен же и я, господин группенфюрер, чего-нибудь бояться…
– Непременно, господин штурмбанфюрер… Человек, который ничего не боится, подозрителен и опасен…
Итак, его повысили в звании. Штурмбанфюрер – это уже майор. Совсем не стыдное звание для молодого мужчины, никогда не служившего в армии. А любовница – даже если это адюльтер, попахивающий инцестом – всяко лучше подозрений в гомосексуализме, даже притом, что официально фюрер заявлял, что «лишь бы человек был хороший». Хорошему партийцу могли простить многое, но все-таки не все.
«Балбес и бабник, – решил Баст. – Так будет лучше всего».
Следующие сорок минут он рассказывал боссу о том, что притащили его «собственные сети» кроме тины и пустых бутылок из-под пива.
– Похоже на зондаж, – согласился внимательно выслушавший рассказ сотрудника Гейдрих.
– Да, мне тоже так показалось.
Между тем Гейдрих встал из кресла, прошелся по комнате, закурил на ходу, но вернулся к Басту не раньше, чем выкурил сигарету до половины.
– Как думаете, Баст, чего они хотят? – спросил, останавливаясь перед фон Шаунбургом. – Сидите! – жестом удержал попытавшегося было встать Баста.
– Полагаю, они хотели бы создать доверительный канал связи.
– Со мной? – скепсис.
– Скорее, с кем-нибудь вроде вас, – уточнение.
– Военные? – все-таки хоть он и чудовище, но умное чудовище. Разбросанные тут и там «сигналы» заметил, учел и интерпретировал единственно возможным способом.
– Полагаю, что это так.
– Есть идеи, кто бы это мог быть персонально?
– Нет.
– Хорошо, Баст, – очевидно, решение созрело и принято. – Сыграйте их… но только аккуратно. Будет обидно, если уйдет такая рыба…
К счастью, он не должен был носить форму. Во всяком случае, от него этого не требовали. Но все равно, нет-нет да ловил себя на мысли, что быть «Штирлицем» ему не нравится.
«А вас, Штирлиц, я попрошу остаться…»
– Чему смеетесь, дружище? – А вот Мюллер форму носил, пусть и крайне редко, чаще предпочитая по старой полицейской привычке недорогой штатский костюм. И был совсем не похож на Броневого.
– Да, так, – Баст подошел ближе и протянул руку. – Здравствуйте, Генрих, или мне теперь надо обращаться к вам по уставу?
– Полно, Себастиан! – Мюллер протянул руку и одновременно пытливо заглянул Басту в глаза, снизу вверх. – Я всего лишь простой мюнхенский бюргер… Вы же знаете, господин риттер.
– Да, – усмехнулся фон Шаунбург, – вы мне уже как-то об этом говорили.
– В тридцать первом, в марте, – кивнул Мюллер. – Когда пообещал, что сгною в тюрьме. Ведь так, дружище?
Фактический руководитель Гестапо лучился доброжелательством, но не зря же его уже третий год не принимали в партию. Кое-кто не забыл, сколько крови выпил нацистам этот въедливый мюнхенский полицейский. Тот еще сукин сын!