— От кого? — не оборачиваясь, спросила она, припудривая между тем носик. — Записка есть?
— Нет, — ответил Виктор и протянул ей сзади, через плечо, веточку сирени.
— Сирень? — удивилась Таня. — Студентик какой-нибудь? — спросила, не потрудившись даже взять у Виктора цветок.
— В Париже она уж две недели как отцвела, — скучным, "лекторским" голосом сообщил Федорчук, продолжая держать букетик над ее плечом. — Самолетом из Стокгольма… пришлось в Вильнев-Орли съездить…
— Вот как? — что-то в его тоне насторожило, но она не успела еще переключиться с собственных мыслей на новые "вызовы эпохи". — И от кого же?
— Баст, — коротко ответил Виктор, вкладывая веточку в руку Татьяны.
— На самолет деньги нашлись, а на розы… — начала, было, она, и разом побледнев, уронила веточку на трюмо, схватилась за горло, останавливая рвущийся вскрик.
— Что с тобой? Плохо? — Виктор метнулся к графину с водой, налил полстакана и поднес Татьяне. — Попей. Сейчас за доктором пошлю…
— Да, что с тобой! — снова спросил он, заглянув в глаза Татьяне, уже настолько блестящие, что в уголках накопилась влага и сорвалась двумя слезами.
— Жаннет! Что?.. — Виктор задергался, не понимая что происходит, но видел — дело плохо.
А ей, и в самом деле, было плохо.
— Ддд-еннь… р-рож-жденния… — выдавила она из себя, отпуская на волю слезы и боль.
— Что? У кого? — не понял Виктор.
— Мне… сегодня… "там"… сорок…
… Мама… сирень… Двадцать восьмое мая…
"Олег вспомнил… Я сама замоталась… и Жаннет…"
А слезы текли и текли…
Глава 9. Дуб и чертополох
Пожалуй, вряд ли найдётся на свете занятие проще, — если уж втемяшится в башку такая блажь, — чем наводить порядок в безлюдном хозяйстве, ранее тебе не принадлежавшем. Не связывают условности и традиции. Никто не стоит за плечом и не сопит укоризненно, подразумевая, что "при старом хозяине" было лучше. Нет вечного как полусуточные приливы Фёрт-о-Форта стариковского шёпота за спиной — "по миру пойдём с новыми порядками. Не та нынче молодёжь, да и что с него, англичанина, взять?!"
Такое положение дел не то, чтобы радовало Майкла Гринвуда, а вместе с ним и Степана, но значительно облегчало задачу полноценного вступления во владение. Да и обнаруженные поблизости от поместья горные — форелевые — речушки, питавшие "Лох-чего-то-там", восприняты были с благодарностью как полноценный дар небес. Или хотя бы в качестве приятного бонуса к библиотеке и висковарне. В следующий приезд сюда, — а когда он будет, следующий? — стоило озаботиться снастями и снаряжением, ибо в этой глуши приобрести их — несбыточная мечта.
Однако если взглянуть на всё это с другой стороны, то ещё лучше рассуждать о наведении порядка в новом "дворянском гнезде", сидя в глубоком кресле у камина. Глубоком и жёстком, несмотря на несколько подушек, подложенных на сиденье. И не абы как сидя, а в точном соответствии со сладкими фантазиями о "старой доброй Англии". То есть, с большим графином (пинты на три, не меньше) "неженатого" пятидесятилетнего виски и новеньким хумидором из белизского кедра, полным отборных сигар Partagas.
Степан и сам не знал, почему выбрал именно этот сорт. Мало ли в мире хороших сигар? Но, наверное, проскочили какие-то ассоциации с безденежной молодостью, когда по карману начинающему преподавателю были лишь крепкие и сладковатые кубинские сигареты. Были, разумеется, и сигары, скатанные — по рассказам очевидцев — на широких бёдрах юными мулатками острова Свободы. Эти сигары — именно Partagas — продававшиеся в киосках "Союзпечати" по сорок копеек за штуку, — дорогое удовольствие для редких пижонов.
Яркие воспоминания молодости, будь они неладны! Цвета и запахи — как вспышки стробоскопа — наотмашь бьющие по нервам. А вот виски в "там и тогда" не было. Никакого. Лишь коллеги — счастливчики, командированные в "забугорье", привозили нечто вроде "Белой лошади" или "Чёрного кота". Дешёвого, надо отметить, пойла, а иное было просто недоступно с учётом невеликих инвалютных суточных. Но "у советских собственная гордость"… и хорошим тоном считалось, дружно уговорив в очередной раз пузырёк "ячменного самогона", притворно удивляться — "как они там эту гадость пьют?"
Здесь всё иначе. Этот виски великолепен без преувеличений. Дымный, торфяно-дубовый аромат, казалось, пропитал за несколько дней все окружающие Матвеева предметы. Но виски — и это главное — не подменял собой событий жизни, а лишь придавал им особый вкус, как маленькая щепотка специй делает обыденное блюдо запоминающимся.