«Нет, не то слово… счастливец, удачник, сын удачи – точнее».
Это Ицкович рассказал как-то, что удачливых людей называют на иврите «бар мазаль», и в вольном переводе это означает «хозяин, сын или кто-то там, приходящийся кем-то там самой удаче». Вот и попробуйте сказать «нет»! Ведь Рамсфельд-то не просто антрепренер, а один из крупных и наиболее успешных немецких импресарио не-евреев. И он, «великий» Рамсфельд, попасть под опеку которого мечтали многие знаменитости, буквально влюбился в Таню и, хотя, видит бог, услышал в ее исполнении всего одну, пусть и очень хорошую, песню, решил, что у нее большое будущее. Что тут сыграло? Охватившее ее настроение, эмоции, гормоны-феромоны, бурлящие в крови, – весь коктейль выплеснулся в танго!
Виктор позвонил немцу, и тот примчался в Париж. Недели не прошло, как он уже сидел в зале парижского варьете и «смотрел» Таню «в действии». В отличие от пары весьма импульсивных коллег-французов, «рассматривавших проблему» вместе с ним, Курт Рамсфельд на этот раз был совершенно неэмоционален. Напротив, он был даже несколько сумрачен – что свойственно, как говорят, «тевтонскому гению», но, тем не менее, выкурил длинную сигару и выпил три или четыре рюмки коньяка, пока Татьяна и Виктор прогоняли свой репертуар.
– Ну, что ж, – сказал Рамсфельд, когда все закончилось. – Я не ошибся, – улыбка тронула его полные губы, встопорщив совсем по-кошачьи маленькие усики. – И это очень приятно. Вы, фройлен, очень хороши. Если позволите мне выразить то, что я чувствую. Вы настоящая дива, хотя над этим еще следует поработать. Однако это настоящий сюрприз, какой у вас замечательный автор слов и музыки. Экселенс! Я снимаю перед вами шляпу, герр Руа! Вы – маэстро! Вы…
– Благодарю вас, герр Рамсфельд! – вежливо поклонился немцу Федорчук. – Но я чужд публичности, да и работал над песнями не один. Поэтому автором слов и музыки у нас будет кто-нибудь другой.
– Кто? – Рамсфельд умел не только восхищаться, работать он умел тоже.
– Ну, скажем… Раймон Поль, – предложил Виктор и, наконец, с видимым удовольствием закурил. – Как вам такое имя?
– Раймон Поль, – повторил за Виктором антрепренер с таким выражением, словно пробовал псевдоним на вкус. – Раймон Поль… А знаете, герр Руа, совсем неплохо! Даже, я бы сказал, хорошо. Раймон Поль! Вполне!
И завертелось. Через три дня Таня появилась в программе одного из варьете Монмартра. Еще через день в другом – на бульваре Клиши, а через неделю выступала уже в трех варьете, и на ее выступление с «Парижским танго» и «Желтыми листьями» зашли – как бы невзначай – директор «Мулен Руж» и несколько серьезных господ из Латинского квартала. Успех был феерический, но антрепренер не собирался довольствоваться малым.
– Летом Олимпиада, – веско сказал он и еще более веско качнул тяжелым подбородком.
Но это означало, что времени у них в обрез, и «раскручивать» Татьяну нужно так быстро, как только можно.
Рамсфельд задействовал все свои знакомства в Париже, а их у него оказалось совсем немало, и госпожа Виктория Фар стремительно ворвалась в артистический мир Парижа. Псевдоним для Татьяны предложил Федорчук, когда антрепренер указал на то, что нужно звучное имя, Виктор сразу же сказал: «Виктория» – Татьяна даже вздрогнула и, взглянув на невозмутимое лицо Федорчука, заподозрила, что это не последний сюрприз… Но даже эта «стремительность» прорыва на ведущие концертные площадки, в сущности, мало приближала к цели. Все было не вполне то, не так и слишком медленно. Даже радио ничего в судьбе певицы не решало. Оно здесь еще совсем не такое, каким станет когда-нибудь потом, лет эдак через тридцать. Немного денег и пара приглашений на выступления Виктории, и вот уже три песни Раймонда Поля в исполнении Виктории Фар звучат в эфире. В живом эфире, разумеется, а не в записи. Зато, в «прайм тайм», что не мало, но, к сожалению, и не так много, как будет в золотые дни радио. И все-таки «лиха беда – начало». Она пела на радио, она выходила на лучшие сцены Монмартра и бульвара Клиши. А затем в кабаре близ площади Пигаль, где Таня выступала в этот вечер, возник высокий худощавый мужчина, на которого с интересом поглядывали многие из присутствующих. Мужчина был немолод, но все еще хорош собой. И… да! В нем было нечто, что отличает настоящего человека искусства от дешевки, рядящейся в чужое платье.