– Меня? – вскинулась Вильда. Полыхнуло зеленым пламенем, и вдруг краска начала заливать мраморно-белую кожу лица и шеи.
– А если даже «Да», что за стыдливость вдруг? – покачала головой Кейт и тяжело вздохнула. Про себя, разумеется, но факт – вздохнула. И причина имелась. Даже две: ревность и озабоченность. Сама свела и сама же ревновала, одновременно, впрочем, и этому обстоятельству радуясь тоже: значит, не машина, не робот биологический, не функция, как показалось было, в какой-то момент в Париже, а живая женщина со всем, что в это определение входит. Ну, а озабоченность – это и того проще. Дети – это счастье, разумеется, но в их обстоятельствах…
«Ох!»
– А если даже «Да», что за стыдливость вдруг? – покачала она головой.
– Да, – сказала в ответ Вильда, и Кейт словно кипятком облили. – Нет, – взмахнула жена Баста руками и длинными ресницами. – Не знаю… – растерянно улыбнулась, пунцовая от смущения и словно бы пьяная от переполнявших ее противоречивых чувств.
«Что за бред?»
Оставалось только обнять «дурочку», прижать к себе и по-матерински поцеловать в макушку.
«По-матерински? – удивилась Кейт, поймав последнюю мысль за хвост. – Это с какой такой радости? Мы же с Ви ровесницы…»
Однако именно так, и с этой путаницей срочно что-то следовало делать.
«Как и с Бастом… И с Бастом тоже», – согласилась она с очевидным.
По-видимому, она слишком долго отказывалась рассматривать «неудобные» вопросы, и ничего хорошего из этого не вышло. Загонишь такое в подсознание, получишь на выходе невроз. И это в лучшем случае. А в худшем – шизофрению.
«А оно нам надо?»
Разумеется, нет. Не надо, не нужно, ни к чему.
– Вот что, красавица, – сказала она, отстраняясь от Вильды и глядя той прямо в светящиеся колдовской зеленью глаза. – Тебе два поручения. Первое, выясни, будь добра, кто здесь лучший гинеколог и шагом марш к нему. Задание понятно?
– Да, – тихо ответила Вильда. – А ты? Ты…
– Я подожду тебя в гостинице, – усмехнулась Кейт, у которой вдруг образовались не терпящие отлагательства дела. – У меня, знаешь ли, на них идиосинкразия.
– Почему?
«Боже мой! Взрослая же женщина! И откуда, спрашивается, такая наивность?»
– У нас разный жизненный опыт, Ви, – Кейт выполнила ладонью некое сложное действие, расшифровать которое Вильда наверняка не могла. – Ты просто не поймешь.
– Ладно, – кивнула Вильда. – А второе?
– Узнай у портье расписание поездов. Мы едем в Софию.
– Куда?! – опешила Вильда.
– В Софию, – улыбнулась довольная произведенным эффектом Кейт. – Баст на службе, и что-то мне подсказывает, что в ближайшие месяц-два мы его поблизости от себя не увидим. Как полагаешь?
– Да, – согласилась Вильда, медленно приходившая в себя после пережитого стресса. – Наверное.
– Вот мы и воспользуемся случаем… Впрочем…
– Что?
– Все время забываю о мелочах, – мрачно объяснила Кейт.
– О чем ты? – нахмурилась Вильда.
– О проклятой визе! – Кейт с сомнением посмотрела на свой портсигар, сиротливо лежавший посередине стола, но не закурила, оставив очередную пахитосу на потом. – Я забыла, что тебе нужна виза. Следовательно, мы едем в Берлин. Там быстренько сделаем тебе болгарскую визу и «ту-ту» – я уезжаю, но скоро вернусь!
«Седьмой день без Баста… полет проходит нормально…»
Кем она себя ощущала? Кем была и кем стала? Простой вопрос, но вот ответ на него при ближайшем рассмотрении оказался не таким уж и очевидным. Теоретически она должна была остаться тем, кем была, то есть Ольгой Васильевной Ремизовой, русской, беспартийной – шутка – разведенной, тысяча девятьсот шестьдесят девятого года рождения, проживающей… то есть проживавшей, разумеется, в Санкт-Петербурге, по адресу Большой Сампсониевский проспект, дом номер…, квартира на третьем этаже. Но чем дальше, тем меньше она ощущала себя Ольгой, хотя и Кайзериной Кински – той настоящей Кайзериной, какой та была до «вселения» – не стала тоже. И что же получалось?
«Одно сплошное безобразие!» – невесело усмехнулась Кейт и наконец закурила.
– Кейт, – сказала она вслух, выдохнув сладковатый дым пахитосы. – Кайзерина, Кисси…
Немецкие фонемы не раздражали. Пожалуй, напротив, воспринимались гораздо более естественными, чем русские. И вот, что странно: Кайзериной она не была и – не стала, перестав одновременно быть Ольгой, но имя, имена – приняла, как свое, родное, с нею родившееся и ставшее частью ее личности. Возможно ли такое? А черт его знает! Наверное, это мог бы объяснить Баст – «И где же тебя носит, милый кузен?!» – но его сейчас нет рядом. А сама она и объяснять ничего не желала. Есть только то, что есть, а почему и отчего, кому какое дело?! Вот была она когда-то полноватой и тихой Олей-тихоней – вечной актрисой второго плана, играющей роли без слов, и что? Кто-то интересовался, почему умная от природы – она ведь никогда не была глупее ни одноклассников, ни однокурсников, скорее, наоборот, – здоровая (и спортом занималась и совсем неплохо!), на лицо не уродина и смелая – вот ведь, едва киллером не стала, а оказалась в «углу»? И сама «дурью не маялась», разбирая, что и почему не сложилось в жизни. Так с чего бы ей начинать упражняться в этом теперь, когда все, наоборот, замечательно и интересно?