«Совершенно ни к чему!» – она плеснула себе коньяка прямо в чайную чашку, оказавшуюся на столе, и сделала глоток.
Вот и с выпивкой творилось что-то непонятное. Ольга никогда много не пила. Пила Кисси Кински, но Кайзерина не знала меры и, если ее не остановить, могла и напиться, как обычная алкоголичка. Просто молодость и вбитые еще в детстве правила поведения позволяли до времени скрывать свою слабость. Однако «нонеча не то, что давеча».
Кейт снова усмехнулась и сделала еще глоток.
Да, теперь алкоголь действовал на нее совсем не так, как раньше. И что же из этого следовало? Что нынешняя Кайзерина не совсем настоящая? Что «вселение» не прошло бесследно не только для «души», но и для ее организма? Возможно, что так. Однако Кейт все-таки старалась «не доводить до крайности». Пила, но в меру – сорвавшись пока один лишь раз, в домике в Арденнах, курила, но не злоупотребляла. И вела, в целом, здоровый образ жизни.
«Секс лучшее средство от ожирения, не правда ли?»
Впрочем, слово «секс» еще не успело стать общеупотребительным, и, следовательно, влияние Ольги Ремизовой на новую Кайзерину Альбедиль-Николову тоже не было исчезающе малым. Баронесса и думала порой совсем не так, как раньше, и знаниями оперировала, явно неимеющими никакого отношения к «кузине Кисси».
Она сделала еще глоток и с разочарованием обнаружила, что коньяк закончился.
«Тридцать граммов? – спросила сама себя. – Ну, никак не больше. Можно и повторить».
– За жизнь! – провозгласила тост. – За нашу чудесную жизнь, сколько ее ни будет!
И это тоже была правда, которую следовало однажды сформулировать, чтобы «услышать» и удивиться. И в самом деле, где-то глубоко в подсознании она понимала, что «подписалась» играть в крайне опасные игры. Ее ведь запросто могли убить или схватить в Париже 13 февраля. Могли, но не убили, из чего отнюдь не следовало, что не убьют в следующий раз, когда бы и где этот «раз» ни состоялся. Во всяком случае, такая вероятность существовала. И вот теперь – сегодня, сейчас – она себе это сказала, что называется, вслух. Сказала и крайне удивилась собственной вполне парадоксальной реакции. И Кайзерина – настоящая австриячка, – и Ольга, были порядочными трусихами, хоть не всегда и не во всем, а вот новая Кейт умела смотреть на жизнь трезво и не бояться того, что неизбежно. Минус на минус… дали новое качество. Теперь опасность бодрила кровь и заставляла с жадной исступленностью любить жизнь, «данную нам в приятных ощущениях».
– Прозит! – она сделала еще один глоток, швырнула в пепельницу окурок пахитосы и вытащила из портсигара новую.
«Сегодня можно, – решила она, закуривая. – Сегодня у нас вечер разоблачения чудес!»
Ей предстояло «разоблачить» еще два «фокуса»: «Чего я хочу от жизни?», имея в виду суть собственного существования в данном теле и в этом времени; и «Баст фон Шаунбург какой он есть». И она их разоблачила еще до того, как вернулась из своего похода Вильда.
Жена Баста принесла две новости. Она все-таки не беременна, – «И слава богу!» – внутренне обрадовалась Кейт, – а ближайший удобный для них поезд на Берлин отходит в половине девятого вечера.
– Вот и славно! – улыбнулась Кайзерина, примеривая мысленно, как шляпку или меховое манто, имя Екатерина. – Забеременеть ты еще успеешь, а поезд в половине девятого – это просто замечательно. Пообедаем без спешки, спокойно соберемся, и на вокзал.
– Ты тут не много ли выпила? – нахмурилась Вильда, начинавшая время от времени заботиться о Кейт, как старшая сестра о непутевой младшей.
– Грамм сто пятьдесят, я думаю, – нахмурив лоб, как бы в попытке вспомнить точно, отчиталась Кайзерина и ничуть не соврала. Именно сто пятьдесят плюс-минус двадцать граммов. Сущая мелочь, учитывая плотный завтрак и отсутствие работы повышенной сложности. Стрельбы по бегущим «кабанам», например, с четырехсот метров и без оптики.
– А… – по-видимому, что-то в интонации Кейт смутило Вильду, но она не могла знать, разумеется, что процесс осмысления «подспудных интенций» мог сжечь и поболее полутора сотен граммов алкоголя.