А потом я родила ему троих детей. И что же? Через двадцать лет, в Израиле, мы поменялись местами и уже Вадим превратился в изгоя, точнее, в «гоя». Мы, евреи, поднялись к Святому Иерусалиму, вернулись на историческую родину, а Вадим, оказывается, любил меня, но не весь еврейский народ. Он восхищался своими умными «обрезанными» сыновьями, названными в честь русских святых, гордился дочерью-солдаткой и чувствовал себя белой вороной среди такого количества чернявых, картавых и носатых. Русский муж еврейской жены – неизлечимое заболевание в Израиле. Неудивительно, что он, тоскуя семь долгих лет по березам, клюкве и сирени, нашел на соседней улице такую же тоскующую душу, молодую и одинокую. А я, идиотка, возгордилась и не пожелала бороться...
За окном светлело. Дождь, зарядивший с вечера, и не думал прекращаться. Мы приехали в Израиль тоже в дождь...
Январь 1991 года
В прошлой жизни я, наверное, была путешественником. Или, скажем, цыганкой. Во всяком случае, если нормальные граждане сравнивают переезд с пожаром, то для меня это – полный кайф. Нет ничего увлекательнее, чем складывание вещей в коробки, сортирование их по разным принципам: «Гошкины-Антошкины», «Книги», «Посуда», «Вероника-белье». Всякий безымянный хлам я обычно сваливаю в большой старый чемодан с наклейкой «Дребедень». Мы никогда не переезжали налегке, всегда следом тянулся грузовой контейнер, забитый всевозможными предметами домашнего обихода. Я не представляла себе, что смогу прожить больше 2-3 лет в одном городе, на одной улице или хотя бы в одной квартире. Поэтому переезд в Израиль не казался нам уж чем-то таким особенным.
... Мы неслись в загруженном доверху «Мерседесе»-такси по израильским городам и поселкам. Сидя верхом на огромном бауле, я возвышалась над свои семейством, как Наполеон над полем Аустерлица. Вадим растянулся на заднем сидении и, нервно вздрагивая, спал. Ему в колени уткнулась головой Вероника. Ее нечесаные волосы (шутка ли, четвертый день в пути!) рассыпались, укрывая волнистым рыжим одеялом грязный пол машины. В раскрытом, видавшем и не такое, чемодане, прижавшись друг к другу и что-то бормоча, похрапывали мужички Гошка и Антошка. Честно говоря, за последние трое суток их здоровый сон уже не раз выручал меня из затруднительных ситуаций. В то время, как другие дети капризничали, топали ногами и чего-то требовали от своих родителей, мои дрыхли, как убитые.
Первую половину пути, в «малевском» самолете, они развлекали пассажиров своим неуемным любопытством и дружелюбием, познакомились со всеми стюардессами и даже выучили два слова по-английски «attention» и «baby». Набегавшись, ярко рыжий Георгий и брюнетистый Антон благополучно проспали ночную посадку в Венгрии, обнесенную колючей проволокой гостиницу и лай полицейских овчарок, охраняющих то ли нас от террористов, то ли венгров от бегущего табуна диких советских евреев.
С трудом позавтракав венгерско-сохнутовской мамалыгой, мы с удовольствием взошли на борт следующего самолета, израильского, и дети вновь почувствовали себя в привычной среде обитания. Здесь они выучили еще два слова, но уже на иврите: «савланут» и «бэсэдэр» и, как мы обнаружили позднее, это были самые популярные слова в лексиконе наших новых сограждан.
В аэропорту имени Бен-Гуриона приземлились одновременно три «Боинга», забитых «русскими» евреями со всем их еврейским набором: вещами, детьми, кошками, собаками, бабушками и дедушками. Симпатичные девушки-солдатки, ловко маневрируя среди баулов и чемоданов, выставили столики с кофе, напитками, печеньем. «Генеральная репетиция», - мрачно пошутил кто-то в толпе. Минут пять возле «кормушки» было пусто – советский народ не привык к публичной дармовщине, а платить большинству было нечем, так как рубли уже закончились, а шекелями еще не обзавелись. Я нащупала на груди 700 долларов, в которые превратились все наши трудовые сбережения, мебель и меха, почувствовала себя уверенно и богато, взяла близнецов за руки и гордо двинулась к столу. Мы едва успели схватить три стакана молока, горсть печенья и отскочить в сторону, как толпа оживилась.