Чудовище едва вздергивает брови.
— Я рад за тебя. Однако, я тебя не люблю, так что съеби от меня подальше.
— Я буду стоять, пока ты не простишь меня. Хоть до конца жизни.
— Он наступит очень быстро, если я сейчас сверну тебе шею.
Несмотря на свои слова, он ничего не предпринимает. Просто стоит, засунув вторую руку в карман и продолжает курить сигарету, пока его сестра цепляется за него. Я даже немного ревную из-за этого, несмотря на то, что она его родственница. Черт, я правда хочу быть единственной, кому позволено так его обнимать. Ужасно, но эта сторона его личности мне тешила самолюбие.
— Долго будешь заниматься бесполезным делом? — интересуется он через время.
— Я не против, чтобы ты меня случайно прибил, лишь бы ты меня простил. Так что до конца.
— Мне не очень нравится перспектива ссориться из-за твоего абсолютно бестолкового трупа еще и с нашей матерью, потому что в отличие от вас двоих с отцом, с ней я предпочитаю поддерживать отношения. — фыркает он, выкидывая сигарету. — Проваливай. Нейтралитет — это все, что ты можешь получить от меня.
— Это меня устроит. — она, наконец, отпускает чудовище и вздыхает. — Не подвезешь меня до дома? Я бы хотела еще немного с тобой поговорить.
Он опускает на нее взгляд.
— «Нейтралитет» — это не значит, что ты можешь сесть мне на шею и присесть на уши. Вызывай водителя или такси, болтай с ними.
— Хорошо. — легко соглашается она. — Пойду попрошу отца, заодно и поговорю с ним. Можно я тебя еще раз обниму напоследок? — она подается снова вперед и… попадает аккурат в захват вовремя подставленной руки Влада. Он сжимает ей шею, останавливая на расстоянии.
— Тебе стоит прочитать в словаре, что такое «нейтралитет», бесполезное и навязчивое существо. Иди обнимайся с отцом.
Он опускает руку и она закатывает глаза.
— Боже, нейтралитет предполагает прощение! Нахрен ты напоминаешь?
— У меня нет функции «прощение». Не беси лишний раз.
— Я все равно буду вести себя так, словно ты меня простил.
— Кто я такой, чтобы запрещать тебе обманываться? Если твоя нога еще не зажила для коленопреклоненной позы, рекомендую захлопнуться наконец и свалить.
Его сестра фыркает, и, поковыляв ко мне, обнимает наспех, а затем уходит в сторону здания, где празднует день рождения их отец.
Я провожаю ее взглядом.
Блин, радостно же. При мне два человека, ненавидящие друг друга на протяжении многих лет, наконец помирились. Надеюсь, правда, в следующий раз она найдет в себе силы, чтобы не только извиниться, но и рассказать брату всю правду.
И возможно, этот день станет отправной точкой для того, чтобы Влад помирился и со своим отцом, и в их семье наконец, наступил мир. Ей-богу, для такого как он, просто необходима поддерживающая семья. Потому что в войне с ними хоть он явно выиграет, но это будет очень неприятно и кроваво. Не должно все заканчиваться так.
— Цветкова, я знаю о чем ты думаешь. Это по твоему лицу видно. Сними розовые очки, потому что я не помирюсь со своим отцом, и не помирился с этим существом — она просто надоела мне своими заскоками, поэтому я сказал то, что она очень хотела.
Я закатываю глаза.
— Боже мой. Тебе стоит это сделать. Отец наделал много ошибок в твоем воспитании, но на самом деле, уверена, тоже любит тебя. Серьезно любит.
— К его сожалению, для меня это слово — пустой звук. Набор букв, и это отлично, потому что позволяет трезво смотреть на его предыдущие поступки.
Я не пытаюсь продолжить его уговаривать, потому что задумываюсь о наших отношениях. «Любовь» — пустой звук. Ну, я с самого начала, как узнала о его эмоциональных приколах, не собиралась обманываться мыслью, что он умеет любить или что мое появление как-то сможет изменить его. Мы не в детской сказке, чтобы всерьез надеяться, что чудовище превратится в прекрасного принца.
Однако, чем дальше, тем больше я предаю свои убеждения, и мне хочется занять одно-единственное место в этом черном сердце. Только для себя. Как с обнимашками. Эгоистично отыскать подобный уголок, безраздельно завладеть им, даже если кто-то этого не смог сделать раньше. Чем дальше, тем я больше хочу поверить, что это будет сказкой.
— Цветкова, что за унылое лицо?