Стоит мне только пройти несколько шагов по коридору в поисках туалета, как я слышу приглушенный шлепок. Я замираю, прислушавшись. Это что? Затем иду на звук, и тихо заглядываю за угол, скрытая каким-то кустистым растением в горшке.
Влад стоит напротив отца и на его щеке пылает след. Я чувствую, как мои глаза округляются. Я думала, они дружны с отцом. И еще — мне кажется, профессор не из тех, кто прощает просто так рукоприкладство и попытки его унизить. Происходит что-то невероятное, что я впервые вообще вижу.
— Ты, блядь, что творишь? — тихо, почти шепотом интересуется его отец, но я это прекрасно слышу. — Я тебе говорил свои наклонности держать в узде? Где сын Клюева, быстро говори.
— Понятия не имею. — равнодушно отвечает отцу Влад. — Можешь прочесать дно водохранилища. Возможно, что-то найдешь.
— Заканчивай. Я серьезно спрашиваю.
— Я выгляжу сейчас несерьезным для тебя?
— Я знаю, что ты вчера к вечеру два раза выезжал за город. Что ты там забыл? Что с рукой у тебя?
— Это уже мое дело. Клюева ты точно там не найдешь.
Я вижу, как его отец сжимает челюсти так, что желваки дергаются. Затем прикрывает глаза и трет пальцами точку между бровями и резко выдыхает.
— Пиздец. — констатирует он, затем смотрит на своего сына. — К херам убери этот свой взгляд. Я говорил, Клюева не трогать, класть на него. Разобрались бы с ним иначе. Он бы сам ошибок наделал и присел бы надолго. Ты думаешь, самый умный здесь? Думаешь, я не вижу, что ты пытаешься себе захапать побольше, чтобы от меня не зависеть, идешь против моих просьб? У меня к тебе, сука, один только вопрос — где границы твоих ебанутых амбиций? Тебе что, плохо живется? Хочешь стать лучше меня? Я умру, тебе все достанется. Ты подождать можешь спокойно этого момента? Я твой отец, в конце концов, мы семья.
Он опускает руку.
— Ты весь в своего деда. За что мне это говно, интересно? Полжизни терпел от него закидоны, оставшуюся половину буду от своего сына терпеть.
— Так надо было думать, прежде чем заводить детей. — спокойно отвечает ему профессор, а у его отца перекашивает лицо. — Раз знал о паршивой наследственности.
— Я тебе сейчас все лицо разобью.
— И что дальше?
— А дальше просто лишу всего. Пойдешь себе искать работу. Только ты не сможешь жить обычной жизнью. Никто больше не будет тебя покрывать. Быстро загремишь в тюрьму, вот и конец будет твоего пути.
— Это вряд ли случится.
Выдохнув, отец отворачивается, едва не посмотрев в мою сторону и я в ужасе прячусь за стену. Господи, вот была бы задница, если бы они меня спалили. Мне нужно как-то тихонько уйти. Это, мне кажется, не то, что мне позволено слышать.
— Фух, блин. — вздыхает снова его отец. — Кому я это говорю? Я даже в курсе, о чем ты сейчас думаешь и как любишь отвечать на угрозы. Честное слово, прибить тебя б было бы проще. Отсидеть, забыть и жить. Но ты мой сын, рука не поднимется.
— Ты все сказал?
— Почти. Учти, после этого разговора, если со мной что-то случится — трясти будут в первую очередь тебя. Ясно тебе? Даже не рыпайся. Утихомирь свои амбиции и хотя бы попробуй жить спокойно. Иначе уничтожишь не только меня, но и все остальное. Найди хобби какое-нибудь. Второе образование получи, пригодится. На отдых слетай, поживи полгодика в другой стране. Сходи к психиатру. И девчонку эту оставь в покое, если решил прикидываться нормальным. Ей двадцать лет всего. Ей нужен нормальный парень, такой же, как и она.
— Забыл об этом спросить тебя.
— Завались на хер.
Я слышу шаги и в ужасе присаживаюсь на корточки, надеясь, что спрячусь за листьями. Боже, зачем я это делаю? Наверное, проще б было сделать вид, что я только что тут оказалась и искала туалет, вот и все. А мои прятки выглядят еще подозрительнее!
Но шаги удаляются совсем в другую сторону, а потом хлопает дверь.
Видимо, в той комнате был другой выход.
Фу, боже!
Я прикладываю руку к бьющемуся судорожно сердцу и пытаюсь вспомнить, как дышать. Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох-выдох.
Над головой раздается шорох листьев. Я медленно поднимаю глаза.
Влад стоит, отодвинув ветки растения своей красивой рукой и свысока смотрит на меня фирменным взглядом, от которого можно концы отдать.
— И как давно подслушиваешь, Цветкова? — интересуется он.
22
Ну, приехали. Это максимально неудобная ситуация, в которую я когда-либо попадала. Ну, за исключением того вечера на водохранилище. Тот рекорд вряд ли я в жизни побью.
Боже, я стала свидетелем домашнего насилия. Над профессором. Насколько это большой удар по его самооценке?