Неуютно было Назырбаю стоять, затаившись, на крыльце. Да и холодно стало. Он неслышно открыл дверь.
Тем временем Николай все объяснял Турсынгуль, что самое главное в жизни — это свобода и чтобы тобою никто не помыкал, тогда на душе — сплошное удовольствие.
— И глаза шире распахиваются, и уши — торчком, и ноздри дрожат, как у коня! — разошелся он, потрясая сжатым кулаком. — Все воспринимаешь с радостью… Вот травой пахнет, улавливаешь?
— Да-да, — удивленно улыбнулась Турсынгуль.
В воздухе и вправду плавал едва уловимый аромат зелени. Где-то в низинах, у подножий барханов, в самых прогреваемых местах уже брызнуло мартовское разнотравье и высыпали первые крохотные маки. Скоро вся пустыня станет дымчато-зеленой, улыбчивой, доброй. Даже саксаульные стволы-загогулины прикроют свою белесую наготу метелками мелкой листвы, вспомнив, что и они — живые. А небо с самого утра будет необыкновенно синим, и пойдут по нему облака.
Забывшись, Турсынгуль потрогала карманы куртки Николая, как собственной телогрейки.
— Чего ищешь?
— Ой, извини… Ты не куришь?
Николай хлопнул себя по бокам в изумлении:
— Ну и женщины! Мужики завязывают с куревом, а они…
— Пожалуйста, никому не говори, я — потихоньку.
— Ничего, отучу я тебя от зелья, — уверенно пообещал он. — Сам я крепко смолил, но подошла минута — и бросил. Не желаю зависеть от какой-то вонючей травки.
— Счастливый. А я вот курю, и терплю, когда приказывают и кричат… — Она вздохнула с укором самой себе. — Завидно, правда.
Почти беззвучно рассмеялся Николай. Смех был мягким, ласковым.
— Светлая ты, бригадирша!..
— Да и ты как будто не темный.
Она почувствовала, как Николай прикоснулся к куртке на уровне талии. Это было настолько неожиданно, что Турсынгуль ошеломленно замолчала. Приготовилась веско сказать, чтоб он немедленно убрал руки, но ладони вдруг скользнули вниз, по бедрам, и она резко оттолкнула от себя парня.
Высокая фигура Николая куда-то исчезла, словно растаяла в темноте. Не сразу разглядела Турсынгуль, что он сидит на земле, откинувшись на заведенные за спину руки. Не веря, что у нее хватило сил сбить его с ног, присела на корточки.
— Ты чего?
— Здесь бугор какой-то!..
Никак не удавалось Турсынгуль предугадать, как он поступит в следующую минуту: отерев пальцы о брюки, Николай легонько погладил ее по щеке, будто не он, а она упала, споткнувшись о невидимую кочку.
— Перепугалась?
— Ты руки не распускай, рассержусь.
— Несправедливо, начальник! Я искал, где карман, там платок у меня, сама проверь.
— Ах, плато-ок! — вставая, протянула она. Поплотнее запахнула на себе куртку. — Тогда ищи дальше.
Он вскочил на ноги, взял было Турсынгуль за плечи, но тут же отпустил:
— Ну нет, еще врежешь, не дай бог!..
Турсынгуль молча потянула его за рукав, заставила повернуться к себе спиной и размашисто, почти ударяя, отряхнула рубашку.
— Ниже сам почистишь.
Он вытянулся в струнку, переводя все в шутку, чтобы не обнаружить перед Турсынгуль неведомо отчего возникшую робость.
— Слушаюсь, начальник!..
На улицу вышел Сергей, за ним — остальные гости, и оказалось, что все уж почаевничали и собрались расходиться.
Когда прощались, Турсынгуль с шутливой торжественностью вручила ему куртку и как бы невзначай задержала пальцы на его локте. От этой мимолетной ласки Николай встрепенулся, но, выдерживая взятый прежде тон, бойко выпалил:
— Спокойной ночи, начальник! Продолжим завтра наши поиски?
— А ты прыткий, — поджала Турсынгуль губы.
— Виноват!..
Ушла она, ушли гости, а Николай с Сергеем еще долго ходили по ночному поселку. Спать не хотелось. В воздухе пахло свежестью, даже сыростью, что здесь, в пустыне, случалось только ранней весной, когда выпадали короткие дожди. Это значило, что скоро будет тепло, небо перечертят летящие на север птичьи стаи, и барханы разукрасят строчки следов всяких ящериц, варанов, сусликов. Все оживет и будет спешить хоть как-то приготовиться к зною, к тому, чтобы выжить предстоящим летом.
— Весной хорошо! — рассуждал Николай. — А ты заметил, как в эту пору преображаются женщины? Каждая — прямо красавица! А почему?
Почему, Сергей не знал. Он вообще пока не мог ничего сказать о женщинах, и потому жадно слушал, как Николай объяснял, что солнце, дескать, их как бы раздевает. Они снимают свои пальто, шубы и телогрейки, которые уродуют любую фигуру, и тогда любуйся женской красотой сколько хочешь. Сергей почему-то вспоминал Турсынгуль в расстегнутой телогрейке, с поднятыми к платку руками, смущался и вздыхал.