Уперев руки в бока, Самусенко ждал, пока деды подойдут ближе:
— Почему бокс не строится? А?
— Цементу нету.
— Могилову говорили?
— Говорили…
— А он?
— Да он, — замялся дед Нурпеисов, — сказал, что бокс может потерпеть.
— Ах, так!?
Но Самусенко уже не слушал дедов. Он увидел, что к конторе подходят Могилов и Сумароков. Набычившись, он двинулся к ним.
— Измогилов! Айда в кабинет! А ты, Васильич, погоди здесь немного.
Могилов — глава семейства из одиннадцати человек — был сухой, как щепка. На голове у него красовалась соломенная шляпа неопределенной формы и возраста. Он щурил большие печальные глаза, тер мясистый нос.
— Здравствуйте, Александр Иванович! Как здоровье?
— Ты мне брось свои штучки! Почему бокс не строишь? Почему цемент не достал!?
— Александр Иванович! Да я с углем провозился Все до грамма получил, можете проверить!
— Ты мне голову не морочь углем. Я тебя про цемент спрашиваю. Понял, ты, раззява!
— Александр Иванович! Я вас прошу!
— Тише, тише! Ишь, какой нервный!
— Я вас прошу меня никогда так не называть! — голос Могилова дрожал, из глаз, казалось, вот-вот брызнут слёзы.
— Раззява ты и есть!
Тот хлопнул несильным кулачком по столу:
— Я человек! Понятно? Человек! Я работаю на совесть. И если вы еще когда-нибудь…
— Ты чего кричишь?! — завопил на всю контору Самусенко — Я тебя про цемент спрашиваю, а не про твою совесть. Можешь оставить ее при себе.
— Вы, Александр Иванович, бесчувственный, вы — ненормальный, вы — злой, вы… — всхлипывающий Могилов выскочил из кабинета, оставив на столе тоненькую серую папку.
Самусенко ринулся следом за ним:
— Измогилов! Вернись! Немедленно вернись!
Но тот уже запрыгнул в свой кабинет и заперся с внутренней стороны на ключ. Самусенко забарабанил в дверь костлявым кулаком:
— Измогилов! Если через час цемента не будет, лучше не показывайся мне на глаза.
Потом выглянул во двор:
— Васильич, зайди.
Вошел Сумароков. Был он одного с начальником роста, но гораздо шире в плечах. На губах усмешка, черные бездонные глаза смотрят с вызовом, словно говорят: «Я тебе не Измогилов. Попробуй только повысить на меня голос, а тем более назвать как-нибудь не по-хорошему Я тебя так припечатаю к этому креслу, что до вечера не отскребешься. А попрекать меня нечего. Я не мальчик и сам знаю, когда и что мне делать. А подчиняться тебе — мне чертовски неприятно, ты и сам знаешь это. К тому же у нас с тобой и должности одинаковые, и оклады. Прорабы!»
— Так что там с бензовозом, Васильич?
— Да ничего особенного, Иваныч. Сломался.
— И надолго?
— Думаю, дней на десять.
— Что-нибудь серьезное?
— Дефицитные запчасти.
— А что с талонами на бензин?
— Нету талонов.
— А ведь были.
— Шоферы все сожрали.
— Так быстро?
— Ха!
— Ну, и что делать?
— Не знаю. Думай. Ты же — начальник. — В глазах Сумарокова промелькнуло злорадство.
— Тогда так — чтобы через час был бензин.
— Давай червонец — будет, — насмешливо улыбнулся Сумароков.
— А это видал?! — Самусенко показал ему кукиш.
— Что же мне — из своего кармана платить?
— Механик, — презрительно сощурился Самусенко. — Слесаришко ты, а не механик.
В большей степени Сумарокова оскорбить было нельзя. Он побелел и, тяжело дыша, обошел стол.
— Повтори, — тихо сказал он.
Самусенко понял, что переборщил, и взвизгнул:
— Уйди! Немедленно выйди во двор! Слышишь! — и схватился за телефонную трубку.
— Ах, ты, червяк! — закричал тут и Сумароков. — Чуть что — за трубку хватаешься! На испуг берешь?!
— Уйди, говорю!
— Червяк! Раздавлю!
В этот момент в контору вошли Борис и Дмитрий. При их появлении спорщики умолкли.
— Обсуждаете производственные проблемы? — не без иронии спросил Кайтанов. И добавил: — Не нужно споров, сейчас все уладится. Прежде всего знакомьтесь! Это наш новый прораб — Дмитрий Денисович Папышев. Прошу любить и жаловать.
Пока шел обмен рукопожатиями, Кайтанов уверенно уселся в кресло и даже поерзал в нем, словно проверяя его прочность.