— Присядьте! — предлагает он.
Обе с оглядкой садятся.
Гришка помогает Онисиму готовить дрова и видит все это. Онисим вдруг начинает замечать, как парень ни с того ни с сего злобно покидывает поленья. Онисим осматривается, понимает, в чем дело, и говорит:
— Хватит уж, парень. Иди отдохни.
Гришка идет на тропу, ведущую к деревне. Скрывшись за елками, сворачивает в сторону и незаметно лесом подбирается к шалашу. Здесь он приникает к земле и слушает.
— Муженек-то дома? — спрашивает у Александры Шмотяков.
— Да нет. Все сидит себе в Нименьге.
— Не часто и видишь?
— Как к нему часто-то попадешь, работать надо…
— Да кем он там?
Александра смеется:
— Об этом сейчас не сказывают…
Улыбается и Шмотяков.
— Иногда и наскучит одной-то?
— Да ведь как — живой человек…
Шмотяков играет биноклем.
«Хорошо бы сейчас выстрелить в него солью», — думает Гришка и представляет, как дико и жалко исказилось бы лицо Шмотякова.
Александра о чем-то шепчется с подругой. Потом Устинья говорит:
— Ты все науки, сказывают, прошел. Объясни: почему нынче мало громов было? Я считаю, все отняли на электричество. Вон Курганово, даже в селе электричество. И на скотном дворе у них электричество. На одном столбе в деревне так даже всем видно горит. А говорят — в город заехать, так все огни, огни, как брусники. Считаю, по случаю этого совсем не будет громов. Весь гром забрали в Москву, в другие города, а деревня оставайся без грому…
Устинья замолкает, склоняется к подруге, и обе они насмешливо посматривают на Шмотякова.
Шмотяков, сначала слушавший все это с любопытством, прячет улыбку, одна его бровь вздрагивает, около рта ложатся складочки. Он видит, что Устинья испытывает его, и произносит несколько раздраженно:
— Ты вон у Александры спроси, она грамотная.
— К тебе пришли, ты и отвечай, — не унимается Устинья. — Вон у тебя руки-то какие чистые, все на книгах сидишь.
В это время к ним подходит Манос. Стоя на берегу, он слышал их.
— Разве можно так разговаривать с Андреем Петровичем! — сурово говорит он. — Играет в вас бесово-то ребро!
Женщины, хихикая, отходят.
Манос поправляет на костре дрова, подбирает с земли кепку Шмотякова, пробует надеть ее на свою голову, потом вертит в руке и садится к костру.
Шмотяков рассеян. Он посматривает то на озеро, то на костер.
«Зажало, — наблюдая за ним издали, думает Онисим. — За Мурышиху голыми руками не берись».
И улыбается.
Гришка, притаившийся в кустах, тоже ликует.
Манос вешает кепку Шмотякова на сучок и говорит:
— Для ваших научных трудов я сорганизовал общество.
— Какое? — удивляется Шмотяков.
— Пионеры и комсомольцы, как только настанет выходной, так в ваше распоряжение всем табуном, из трех школ.
Шмотяков со страхом смотрит на Маноса.
— Ну знаешь, это все равно как пустынник и медведь. Пойми, что я вовсе не хочу беспокоить людей!
Манос снисходительно улыбается.
— Ничего, ничего, в выходной им делать нечего. Вон посмотришь — в деревне собак гоняют.
И, гордый сознанием сделанного важного дела, Манос отходит.
Через минуту на полянке слышится его бодрый голос:
— Боевая команда, спать!
Снова наступает душная багровая ночь. Уставшие люди спят на траве перед избушкой. Онисиму не спится. Он лежит на нарах и смотрит в дверь. У Шмотякова горит костер. Отсветы его играют в озере. На противоположном отлогом берегу мечутся черные тени. Опять это незримое движение за каждой елкой. Около двери на траве ворочается Гришка.
— А ты спи, — говорит Онисим. — Кто тебя кусает? Смотри, один нос остался.
Гришка молчит, поглядывая в небо.
— Из болота-то не выпустили?
— Нет. Все обрыли.
— Смотри, парень, как бы сегодня за ночь не ударило к Гординой избе…
— Да ведь там у нас сторожа остались.
— Ну что там, три человека…
Онисим начинает рассказывать, как горело в том году, когда утонул Степан Марихин.
Гришка лежит молча.
Они не спят всю ночь. На заре Гришка немного забывается. Руки его раскинуты, рот открыт.
Онисим поднимается и идет за водой. Немного свежо. Девчата под соснами жмутся друг к другу. Просыпаются бабы и идут к озеру.
Шмотяков подкладывает в костер дрова.
— Не спишь? — участливо спрашивает у него Устинья. — Тоже забота. Еще совсем молодой. Вон у тебя на лице-то ни одной морщинки. Только бороду напрасно носишь. Без бороды-то приятнее. Дома-то отец, мать?
— Есть.
— Вот отсюда приедешь, повидаешь. Да ведь и самому охота. Говорят, птица — и та на свою родину летит. У меня была утка. Летать умела. Один раз пристала к перелету и скрылась. На другой год утки прилетели, и она с ними. На реку в стаде села. Кто-то спугнул — стадо в лёт, а она вышла на берег и ковыляет к дому. Говорят: «Смотрите, смотрите, вон наша утка идет».