Они шли молча. Девушка была в ботинках и, наверное, промочила ноги. Он вел ее известными только ему путями, легким пожатием руки предупреждал об опасности…
Когда дошли до узла связи, спросил сухо:
— В ботинки нахлебали?
— Да, — ответила девушка. — Я до этого еще промочила, когда шла из роты. Ну, я пойду… Спасибо вам.
И тут Троицкий, неожиданно даже для себя, снова поймал ее руку. Рука у нее была очень теплая и мягкая. Дрогнувшим голосом он сказал:
— У вас ноги озябли, я вам принесу что-нибудь переобуться. — Вспомнил, обрадовался несказанно: — У меня есть меховые унты, я принесу вам, а то простудитесь! А в унтах тепло, в них будет очень хорошо!
— А мне и нельзя унты, — сказала девушка. — Как я буду в унтах на узле? А если придет генерал?
— А как же вы… — растерялся он, — разве можно с мокрыми ногами? Ну как же вы? — Вдруг спросил: — А как вас звать?
— Надя.
— Я принесу унты, Надя, я позвоню самому генералу? — выпалил он. — Вам нельзя так!
— Ладно, — наконец, будто поняв что-то, согласилась девушка. — Принесите свои унты. Ночью меньше будет работы, и я уйду в экспедицию и погрею ноги.
Спотыкаясь, не разбирая ни воды, ни грязи, он бежал по лесу, в кромешной тьме, и от радости у него готово было разорваться сердце. — «Надя, Надя… Это Надя, — шептал он. — Я ей насовсем отдам унты. На что мне унты? Ей нужнее унты. Надя, Надя…»
В темноте, не зажигая огня, он достал из-под койки унты, те самые, в которых летал на самолете и которые берег, как матрос в отставке бережет свою тельняшку, побежал обратно. Но смелость и решимость оставили его, как только очутился у входа в блиндаж узла связи: как он явится с унтами, что скажет, как на него посмотрят? Наконец из блиндажа поднялся Пузырев. Троицкий из темноты схватил его за руку. Пузырев отскочил.
— Послушайте, послушайте, — зашептал Троицкий. — Я прошу вас. Опуститесь вниз, вызовите Ильину. Очень нужно. Я прошу вас…
Пузырев осветил его фонариком, сказал осипшим от страха голосом:
— Так нельзя… товарищ старший лейтенант… невзначай…
Все же он спустился вниз, крикнул, раскрыв дверь:
— Ильину, на выход!.. — и встал поодаль из любопытства.
Надя выбежала, уже в гимнастерке, без берета, в полоске света возбужденно блеснули ее глаза.
— Ну вот и хорошо! — сказала она, беря унты. — Спасибо. Где вас найти? В землянке у шлагбаума? Утром занесу. Спасибо…
Троицкий хотел взять ее за руку, но она торопливо сбежала вниз; открылась тяжелая дверь, мелькнул свет — и все пропало…
Долго стоял у блиндажа, слушая согласный подземный гул, ловил горячими губами воздух, и ему виделась мать, чувствовались ее теплые мягкие руки, виделась Надя, та, прежняя, которую он уже не любил, виделось и чувствовалось что то новое, волнующее, никогда еще не пережитое, которому не знал названия.
С тех пор Надя Ильина часто навещала его. Это были волшебные минуты. Надя была расторопной девушкой, она не умела сидеть без дела или праздно болтать. Приходя к нему, делала уборку, подметала пол, выбрасывала окурки, мыла посуду, а он, хмурясь, наблюдал за нею. Однажды она заглянула ему в лицо и как-то наивно и мило сказала:
— А почему вы прячете свои глаза? Покажите мне глаза…
Он усмехнулся и посмотрел на нее, и Надя, довольная, тихонько засмеялась:
— Ежик вы. Не надо прятать свои глаза.
С тех пор она называла его Ежиком. Это было приятно. Он рассказал ей о себе. Он стал говорить ей все о себе — кроме того, что было связано с отцом, ей было интересно слушать его. Потом он стал говорить с нею обо всем, как говорил с Лаврищевым, и она в один из таких моментов, не дослушав его, встала:
— Ах как скучно, Евгений Васильевич! Вы говорите со мною, будто по книжке читаете. Вам только бы говорить, говорить…
И ушла.
Он ждал ее несколько дней и наконец решил, что Надя больше не вернется. Это так напугало его, что, когда проходил на узел связи сменный наряд, он прятался, боясь встретиться с Надей. Очень тяжело оставаться одному со своими мыслями, тревогами. Одиночество благотворно, когда оно добровольно, и превращается в пытку, если вынужденно. Ах, если бы снова на самолет! Если бы вернулась Надя! Если бы…
Она вбежала к нему, запыхавшись, и еще с порога, как следует не оглядевшись, звонким голосом предупредила:
— Я к вам на минутку. У нас такие дела, такие дела! И вы куда-то спрятались! Я уж думала, все ли в порядке, а прибежать не могла…