Часы внизу пробили три. Лаврищев долго, очень долго ходил по комнате, вдоль книжных полок. Думал о Мишке, о войне, победе, счастье жить на земле. Машинально отпил еще глоток коньяку, оставшегося в стакане, машинально взял ручку, продолжил свою мысль на бумаге:
«…В жизни, Миша, есть не только радости, но и печали. Вырастешь, сам поймешь. Ты только пойми жизнь, пойми Ленина, а потом у жизни спроси, у Ленина спроси, когда трудно будет — как быть? — ответят. Не отрывайся от ведущего, Миша. А ведет нас партия. Партия коммунистов — это самое лучшее, самое мудрое и мужественное, что есть в нашем народе. Так оно и должно быть. В любой армии есть ведущий отряд, ведущая колонна, не две, не три, не пять, а именно одна ведущая колонна. Такая колонна и есть наша ленинская партия. Она — коллективный вождь народа, а у здорового народа, у дружного народа вождь бывает только один, и мы счастливы, что у нас есть такой вождь. Не отрывайся от ведущего, слышишь? Никогда не отрывайся от ведущего, сын!..»
Лаврищев ходил и ходил по комнате, вдоль книжных полок до двери и обратно. Снова садился, писал:
«Надо больше верить людям, сын, себе верить. Ты поймешь это, когда вырастешь. Надо верить в то, что жизнь идет вперед, всегда вперед, а не назад, даже когда временно берет верх отжившее, что она становится со дня на день красивее, даже когда на солнце набегают тучи, что человеческая мысль становится мудрее, даже когда торжествуют глупцы. Никогда не забывай, сын, мы, отцы, многое прошли, завоевали, открыли, выстрадали, поняли — за себя, за вас. Но вас ждут свои великие дела, великие открытия, которые подымут вас к новым высотам человеческого совершенства, наделят вас новой человеческой красотой о которой лишь мечталось людям».
Лаврищев писал долго. До книг он так и не дотронулся.
На следующий день с утра он был хмур и неразговорчив. Когда Троицкий забежал к нему объявить, что наши войска ночью успешно форсировали реку и открыли путь на ту сторону, он лишь вяло кивнул головой и отвернулся.
— Поедемте вместе, Николай Николаевич. Мы выезжаем через час. Вместе веселее, — сказал Троицкий Да и на переправе, видно, не очень спокойно, немцы бомбят без конца…
— Хорошо, выезжаем через час, — сказал Лаврищев и, попыхивая трубкой, встал перед окном, спиной к Троицкому, давая понять, что ему не хочется говорить.
— Знаешь, кого я сейчас встретил? — помявшись у порога, спросил Троицкий. — Капитана Станкова. Его переводят в другую часть, на низовую работу. Не ужился с новым начальством. Молчит…
— Да? — воскликнул Лаврищев, оживившись. — Любопытно! Иншев, оказывается, не терпит настоящих людей даже среди своих особистов.
— Ты имеешь в виду Станкова? Станков — это настоящий человек, чекист, — сказал Троицкий. — И я зря тогда донкихотствовал перед ним.
— А что я тебе говорил! — невесело улыбнулся Лаврищев.
— И неужели все из-за вашей девочки?
— Любопытно, любопытно, — не отвечая, твердил Лаврищев. — Иншев убрал Станкова подальше от себя. Интересно. Значит, он боится Станкова. Значит, он победил, твой Чингис-хан. Померился силами — и победил. Вот так вот, Женя!
— Прости, комиссар, что-то не доходит…
— Победил, если от него избавились. Победителей не судят, от них избавляются, Женя. — Усмехнулся усилием: — Не потому ли среди нас, грешных, так мало желающих в победители?
— В штабе, Николай Николаевич, поговаривают о крупном столкновении Прохорова с новым начальном «Смерша», с Иншевым. Мол, старик настоящий рыцарь, умеет защищать своих красавиц!..
— Вот так вот. Вот так вот, — в задумчивости повторил Лаврищев и снова отвернулся к окну.
День за окном начинался серый, туманный. Отсюда, со второго этажа, отчетливо виднелся небольшой отрезок улицы, которая сейчас была пуста. Дальше туман сгущался, очертания домов сливались с серой мглой. Троицкий, постояв, бесшумно вышел, и через минуту Лаврищев увидел его переходившим улицу, на пустой улице он казался еще выше и еще шире в плечах. Лаврищев устало прикрыл глаза, фигура Троицкого растворилась во мгле. Открыл глаза — и снова увидел Троицкого переходившим дорогу. Ему казалось, весь мир в это утро вот так же прикрыл глаза — от усталости, от того, что выговорил себя и больше не хотел ни с кем говорить.