– Эр-р-рин, если ты намерен и дальше жаться, будто трепетная неопытная девица в первый раз, то я лучше вернусь в логово, – заметила я. – Время позднее, да и если задержусь, и меня хватятся, то поднимется шум, который тебе вряд ли понравится.
Мне, впрочем, тоже, особенно в свете фирменной нордановской подозрительности, но собеседнику о таких деталях знать ни к чему.
– Вероятно, мою биографию тебе уже изложили? – наконец выдал кошак.
Я кивнула.
– Что ж, – теперь Эрин посмотрел на тёмный звёздный небосвод над нашими головами. – Я даже не сразу узнал, что случилось с моей семьёй и моим прайдом. Жил я тогда далеко от Афаллии и, честно говоря, возвращаться на родину совершенно не торопился. Зачем, если я свободен, точно птица в небе? Если передо мной столько интересного, столько возможностей, целый новый мир, отличающийся от моего родного захолустья, словно юг от севера? Я и писал-то домой изредка… по большим праздникам, давая маме знать, что её сын жив-здоров. С семьёй я расстался не в лучших отношениях, отец был категорически против моего отъезда, мама плакала и умоляла остаться… но я всё равно уехал, едва восемнадцать стукнуло. Что мне было делать в Мейре – до конца дней своих рыбу ловить? Жениться на какой-нибудь кошечке из прайда или даже на человеческой девушке, милой и по провинциальному добродетельной, и нарожать очередное поколение несчастных, вынужденных влачить убогое существование в заштатном унылом городишке, коих не меньше сотни по всей Афаллии? А родители… у них есть ещё двое сыновей, мои старшие братья, которые унаследует отцовское дело и подарят внуков… Так я думал долгие годы после отъезда, когда в редкие минуты вспоминал о доме. А потом как-то вдруг узнал… что нет больше ни Мейра, ни прайда камышовых котов, ни семьи… никого нет, я один остался, – Эрин передёрнул плечами, будто пытаясь отогнать давние сожаления. – И я, как говорится, пошёл в разнос: пил, кутил, предавался разным сомнительным удовольствиям и порокам, в общем, тупо прожигал жизнь, здоровье и деньги. Возможно, и вовсе бы сгинул… живучесть оборотня ещё не панацея от разных… последствий такого существования. К счастью, хороший друг не только удержал меня от падения в бездну, но и сумел-таки вытащить из этого болота, – кошак внезапно усмехнулся невесть чему, глядя мимо на меня.
И кто тот доблестный лучший друг? Юлиан?
Наверняка.
– Мы даже поспорили. Не то чтобы я тогда желал быть спасённым благородным рыцарем… сама понимаешь всю сомнительность такого положения, особенно если ты не девица в беде… да и с какого-то момента я начал упиваться своим горем, я уже не столько оплакивал семью, сколько жалел сам себя, смаковал своё одиночество, радовался ему и тому, что оно позволяло мне творить. И настолько привык к этому состоянию, что возвращаться в нормальный мир не хотел. И Юлиан развёл меня на спор… мол, если я возьмусь за ум, добровольно откажусь от... прежнего беспутного образа жизни и стану приличным, чтящим заветы Праматери двуликим, то он… кое-что выполнит. Я не поверил. Сказал, что он подобного ни в жизнь не сделает. А Юлиан ответил, поспорим? И я пёс его знает почему согласился. Отчего-то любопытство оказалось сильнее… или просветление всё-таки посетило мою затуманенную алкоголем и наркотиками голову… не знаю. Позже, когда случалось мне попасть в ту же компанию, в которой развлекался собрат Беван, я смотрел на него, вспоминал о родных и, конечно же, хотел, чтобы и он, и вся эта когорта проклятых бессмертных получила по заслугам, чтобы однажды они почувствовали хотя бы половину того, что чувствуют те, кто даже не встаёт у них на пути, – всего лишь неудачно подворачивается под руку. Но я понимал, что в действительности мне нечего противопоставить и одному собрату, не говоря уже о тринадцати, понимал, где я и где они. Я не был настолько одержим идеей мести, чтобы, едва выкарабкавшись из одной крайности, тут же очертя голову бросаться в другую… Пока три года назад меня не нашёл некий нечеловек и не спросил, хочу ли я воздать ордену по долгам его?
– Три года? – повторила я.
– Да… это было весной в Афаллии.
Твою ж чащу…
– То есть когда в конце лета того же года произошёл прорыв защиты в императорской резиденции, ты… ты уже был с этими… с этим анонимным клубом пострадавших от братства? – уточнила я с содроганием.
– Да, – Эрину хватило совести виновато потупиться, однако гнева моего праведного жест сей покаянный не погасил.