— Нет, потому что я тебе нравлюсь.
— Какая самонадеянность, — ехидничает Вера севшим голосом.
— Ты расплакалась от оргазма, — напоминаю ей я, пялясь на пухлые губы, которые так и тянет поцеловать.
Леонова заметно вспыхивает румянцем и тихо возмущенно шипит.
— Это всего лишь физиология!
— Не только. Мы оба знаем, что девочкам важно с кем, потому что кончают они прежде всего в голове, — делаю к ней шаг, игнорируя давление ладони на грудь. Становлюсь вплотную. Верины ноготки вонзаются в мою кожу, оставляя полнолуния. Царапается... Пусть... Наклоняюсь к ее губам.
— Изучал теорию? — она пытается придать своему тону обидную снисходительность, но ее голос предательски чувственно подрагивает, а мое дыхание уже смешивается с ее. Губы почти касаются губ.
— Кто-то умничал, я запомнил, — шепчу рассеянно и дотрагиваюсь языком до ее нижней губы. Веду до самого уголка рта.
Вера прикрывает глаза. Ее рука непроизвольно двигается на моей груди, гладя.
— Еще помню, что женщины через хороший секс сильнее привязываются к партнеру, чем мужчины, — хрипло нашептываю Вере, покусывая ее подбородок и ведя влажную дорожку по шее, — Потому что у них выделяется не только дофамин, а как его... Забыл, — пытаюсь напрячь уплывающий мозг, пока тяну вниз шелковую ткань халата по Вериному плечу, —... А, точно, окситоцин. Гормон привязанности, — хриплю, уставившись на обнажившуюся женскую грудь.
— Я, может, как раз не хочу привязываться, — вдруг резко отталкивает меня Вера и отходит к самой спальне, рваными движениями возвращая халат на место.
Дробно выдыхаю, стараясь сдержать порыв пойти за ней и схватить. Что-то в ее глазах мне подсказывает, что это будет фатальной ошибкой. И сейчас лучше отступить. Как бы ни хотелось потратить третий презерватив...
— Может и не хочешь. Вопрос почему, — щурюсь, рассматривая ее и складывая руки на груди.
Молчит. И после накаленной паузы поджимает губы в упрямую линию и царственным кивком показывает на выход.
— Кажется, тебе уже давно пора, Шолохов. Я так на работу опоздаю.
— Выгоняешь? А как же еще два презерватива, Леонова? — драконю ее.
Ответом мне служат выброшенные из спальни мои вещи и громко захлопнувшаяся межкомнатная дверь.
16. Вера
Провожу помадой по губам, рассматривая свое отражение в зеркале. Недовольно хмурюсь, резким движением убирая козырёк, и, подхватив сумку, выхожу из машины.
Мой взгляд... Он мне не нравится.
Слишком провокационно светящийся и шальной, словно в глубине зрачков до сих пор танцуют отблески прошедшей ночи.
Чёртов мальчишка Шолохов!
И зачем я только устроила все это? Тем более с ним...
Самая неподходящая кандидатура из всех неподходящих кандидатур. Молодой, не пуганый, наглый, беспечный, самонадеянный, синеглазый, спортивный, горячий, бесстыдный, на удивление умелый...Ох, опять мысли куда-то улетают не туда!
Одергиваю себя, стараясь вытравить напрочь образ младшего Шолохова из головы. Но глаза, чувствую, опять жарко вспыхивают, а губы, покрытые терракотовой помадой, предательски рассеянно улыбаются. Шаг пружинит, словно земное притяжение потеряло надо мной былую силу. Тело сладко ноет, имея свою точку зрения на мою ночную выходку.
Я бы должна о ней жалеть! Но, кажется, не жалею.
И только переживаю, что упрямый мальчишка попробует повторить. И, возможно, задетый отказом, даже додумается настаивать.
Ничего ему больше не светит — это абсолютно точно, но его попытки могут сильно испортить мне жизнь. И даже ему самому. А Гордей показался мне достаточно безбашенным и самоуверенным, чтобы не обратить внимание ни на первое, ни на второе.
Впрочем, подозреваю, у этого синеглазого богатенького мальчика нет проблем с девочками, так что переключится он точно быстро, как бы его ни взбесил мой отказ.
Возможно уже переключился. Как только покинул мою квартиру...
— О, Вера Антоновна, здравствуй!
Стоит мне выйти из лифта, как натыкаюсь на Андрея Львовича Дунина, нашего финансового директора. В одной руке у него бумажный кофейный стаканчик, в другой — документы. Вид помятый, обрюзгшее серое лицо украшают черные круги под красными глазами. Бедный, страдает наверно после вчерашнего веселья.
— Скажи мне, пожалуйста, Верочка, я ничего тебе ужасного не наговорил? — доверительно интересуется Андрей Львович, идя рядом и шаркая еле волочащимися с похмелья ногами.
— Не помните? — улыбаюсь я.
— Представь себе! Ты же знаешь, я не пью...