Большинство людей при виде Реда пугались. Ростом он был под два метра. Его волосы торчали 8-дюймовыми красными «шипами свободы». Его лицо фарфорового цвета было проколото в 27 местах. Но, посмотрев в его глаза, вы бы поняли, что он никогда не был монстром и никогда им не станет. Ред на самом деле мухи бы не обидел. Он даже не ответил бы ударом на удар. Это был самый хороший, самый мягкий человек на свете. Он в рот положить кусок не мог, если видел, что рядом кто-нибудь голодный. Единственная проблема состояла в том, что никто никогда не заглядывал в его глаза, чтобы увидеть в них печаль и доброту; он был для всех невидимкой. Если бы кто-то его вовремя заметил, он, возможно, прожил бы подольше. Но для большинства людей проще не знать, чем сострадать.
И когда все богатые люди заснули, Шон вместе с некоторыми «панками из сточной канавы» оттащили тело Реда на свалку и там его сожгли. Его пепел развеян над вашим газоном стоимостью 4000 долларов, и его тело помогает вашим цветам расти.
Одной из любимых песен Реда была песня Рансида. Там поется:
Эддисон
Я смотрела на Эддисона и видела саму смерть, которая в свою очередь смотрела на меня. Он стоял передо мной, не миловидный мальчик, которого я знала, но темный ангел, которого я часто вижу во сне, ангел смерти. Его кожа цвета черной патоки отдавала желтизной; его черные глаза будто были полны песка, — левый совсем безжизненный. Его тело, тонкое, как бумага, судорожно вздрагивало, когда он выходил навстречу мне из зеленого автобуса. Он был похож на сплошной поток беспокойства и печали. Он смотрел на свои старые ботинки, как будто следил за чьими-то чужими ногами. Он не чувствовал ног, но знал, что они на месте, потому что мог их видеть.
Кожа на нем лупилась, и его руки были как драный картон, когда я помогла ему сойти на землю. Автобус резко тронулся с места и быстро уехал, и мы остались одни. Тут я впервые в жизни испугалась. Я боялась смотреть на него, мне было жутко держать его за руку, которая была сухой и напоминала стеклянную черепицу. У него отвалились ногти. Он вытащил из кармана гребенку и расчесал то, что осталось от его волос. Большая серая курчавая прядь осталась на зубьях; он даже не заметил этого.
А ведь он был такой красивый… Мой бог, ему было 16, а он выглядел на все 60. Он посмотрел мне в глаза и увидел там жалость, которую я не могла скрыть. Он прошелестел: «Не беспокойся, Кэтрин. Мне не больно». Я знала, что он врет. Его лицо не выражало совершенно ничего.
От него несло как от тухлого яйца. Он и впрямь весь протух. Его синие губы кровоточили. Я нежно поцеловала своего друга. На вкус он напоминал металл при 90 градусах. С каждым шагом он хрипел и слегка потрескивал. И я боялась до него дотронуться, боялась, что он от моего прикосновения разрушится и упадет. Я помогла ему сесть на скамейку. Она была сделана из холодного серого бетона. Он посмотрел на небо, затем на деревья вокруг себя. «Там, где я живу, нет никаких деревьев», — прошептал он, пытаясь скрыть слезу, покатившуюся по его лицу.
Затем он упал в обморок, рухнул в свой темный, холодный, черный сон, где действительность была только фрагментом его воображения и где правили бал смерть и страдание. Кровь сочилась из его выжженных губ. Его легкие кровоточили, и он оставлял на скамейке красные следы своих страданий со сгустками крови. Кровь заляпала его синюю трикотажную рубашку. Затем кровотечение остановилось.
И он пролежал на той скамье много часов. Он спал, и я держала его. Кровь то текла, то переставала. Он не переставал страдать, и только тогда я поняла, что мой темный ангел умирает. В действительности он был уже мертв.
Эддисон рос в черном гетто, которое называлось Hunters Point, в Сан-Франциско. Его били за то, что он хорошо учился, и после седьмого класса он фактически бросил школу. Он показывал мне свои домашние задания, все аккуратно сделанные, но которые он никогда не осмеливался сдавать учителю. Он был вынужден вступить в банду, когда ему стукнуло 15, сказал, что, если бы он этого не сделал, на него бы устроили охоту и застрелили бы. Он начал употреблять наркотики и сильно пить, чтобы не чувствовать боли. Один из его самых близких друзей, славный парень, баловавшийся кокаином чуть не с самого рождения, умер от обширного сердечного приступа, когда в 16 лет попытался избавиться от этой привычки. Чем больше умирало людей вокруг Эддисона, тем глубже он погружался в депрессию. К своему 16-му дню рождения он контактировал как минимум с семью ВИЧ-инфицированными и спустя всего несколько месяцев получил СПИД по полной программе. Когда я сидела с ним в тот день, ему оставалось жить два месяца. Я встретила его на улице Пьер, 39, в Сан-Франциско. Я была единственным белым человеком, которого он знал, и по сравнению с ним я была богачка. Мы были лучшими друзьями в течение двух лет, и я пробовала продлить его жизнь как можно дольше. Но перед своим 17-м днем рождения он достал из-под матраца 9-миллиметровый пистолет и выстрелил себе в голову и пять дней пролежал мертвым в своей комнате. Никому не пришло в голову его искать.