Он с головою уходит в боязнь перед неизвестностью и не хочет сознать, что распространяющаяся кругом нищета может завтра же захватить и его и вместе с семьею выбросить в общую кучу голодных, живущих на счет общественной благотворительности.
Тем не менее перемена кажется ему неизбежной; он не хочет верить, что вечно будет жить в нужде и что не будет положен конец несправедливости. Он надеется, что настанет день, когда всякий будет в состоянии есть до сыта и ходить смело с поднятой головой, не боясь никого, но вместе с тем надеется, что все это будет достигнуто в результате какого-то провиденциального переворота, который его избавит от необходимости итти сражаться на улицах, что развязка придет сама собою, и какие то неведомые благодетели принесут ему счастье в изобилии. И потому он изо всех сил цепляется за тех, которые обещают ему такой счастливый исход, такую перемену без затраты сил и без борьбы; спешит за теми, кто громко порицает представителей власти, воображая, что этим наносятся удары самой власти, и превозносит тех, кто сулит ему наилучшие реформы, целое законодательство в защиту его, кто уверяет, что сочувствует его горю и обещает облегчить его!
Верит ли он в них больше, чем в тех, кто указывает ему на революцию, как на единственное решение вопроса? Вероятно нет. Но они сулят ему перемену без его участия в общей борьбе, и этого ему в данный момент достаточно. Он спокойно засыпает в ожидании, что ими будет сделано все; затем, когда увидит, что обещания их не исполняются, что осуществление отложено опять, он примется за старые нарекания на свою судьбу, до тех пор пока не выведенный, наконец, из терпение голодом и избытком чувств горечи и негодования, он стряхнет с себя долговременное оцепенение и потребует однодневной расплаты за столетия нищеты и унижения.
Если бы буржуазия ясно понимала ситуацию, она могла бы отсрочить расплату еще на продолжительное время, и заставить много столетий ждать пришествия мессии, долженствующего водворить всеобщее счастье на земле. Но, как мы видели, их хищность и царящая в их рядах конкурренция делает то, что революция совершается не в их пользу, и они сами работают над ниспровержением своих собственных социальных учреждений.
Правда, предлагаемые ими реформы малозначущи, ничем не нарушают их привиллегий и совершенно не касаются их имущественных интересов; но даже и такие реформы, которых они сами требовали прежде, когда ополчились против доходных правительственных должностей, ныне, когда должности эти заняты ими, кажутся им опасными; то, что когда-то служило им средством к захвату власти, пугает их теперь, когда власть в их руках.
Достигнув цели, они на себе лучше всего доказывают, насколько обманчивы обещания, которыми они заманивают рабочих, ибо те самые реформы, которые они прежде выхваляли, теперь отвергаются ими так же запальчиво, как прежде требовались и так же энергично, как это делали их предшественники у власти по отношению к их тогдашним требованиям.
Их точка зрения изменяется сообразно с положением. То, что казалось логичным и нормальным прежде, когда они были в толпе искателей карьеры, стало анормальным и безнравственным теперь, когда они очутились в роли блюстителей установленного порядка вещей. Их пугает ненасытность управляемого ими стада; они боятся, что уступки вызовут новые требования, и вот почему так часто приходится видеть „сделавших карьеру” политических деятелей, как они расстреливают толпу, когда она, по наивности своей, вздумает требовать от них исполнения когда-то данных обещаний.
Между тем, если бы у них был ум и ясное понимание своих сословных интересов, как легко было бы водить за нос простодушных избирателей, отпуская одну за другой реформы, одинаково безвредные, не сокращающие ничьих доходов, не ограничивающие ни одной из привиллегий и нисколько не грозящие безопасности общественного здания.
К счастью, страх не рассуждает, а буржуазия требованиями рабочих напугана до потери сознания. Необходимость укреплять и защищать существующий строй в настоящий момент мешает ей видеть, что надобно сделать для укрепления его в будущем. Ради поддержания одного угла здания разбирается другой угол, имеющимся под рукой материалом пользуются, не задаваясь вопросом, не более ли он нужен в другом месте; таким образом, здание на время отштукатурено заново, но трещины образуются и увеличиваются, и наконец настанет день, когда всякие подправки окажутся невозможными, и понадобится разрушить все старое здание, чтобы воздвигнуть на его месте новое.