Возьмем простейшую ассоциацию среди млекопитающих, напр., жвачных. Стадо, состоящее из самок и молодежи, под предводительством матерого самца — вот и все общество. Но и здесь никто не работает для прокормления так называемого вожака. Единственная его привиллегия — это исключительное право на ласки самок, не оспариваемое у него молодыми самцами.
Зато на нем лежит обязанность заботиться о безопасности стада, в то время как оно пасется и молодые играют; он обязан подавать сигнал при приближении врага, быть последним при отступлении и защищать тыл.
Когда молодые самцы выростут, они отобьют у него самок, и если он достаточно еще силен, то прогонит их из стада и будет вынужден довольствоваться остатками своего гарема. Но и здесь мы не видим ни следов власти, ни эксплуатации.
У одних только муравьев мы находим следы эксплуатации в виде рабства; но это рабство только относительное, ибо рабами являются исключительно рабочие муравьи, принадлежащие к другой разновидности и взятые еще куколками. Они рождаются у своих повелителей и не могут себя считать принадлежащими к одной с ними разновидности, ибо в сущности исполняют только те функции, которые должны были бы исполнять в родном муравейнике.
Везде мы находим солидарность, а если иногда и встречается подчиненность, то сознательная, обдуманная и всегда основанная на согласии индивидуума, а не слепая покорность. Бесчисленные восстания, какими обозначен исторический путь пролетариата, революции против правительств всех времен ясно доказывают, что хотя попытки к освобождению были подавляемы, но чувство независимости никогда не угасало в душе индивидуума, и притупляясь только на время, вновь возгоралась всякий раз, когда этого требовали события.
Следствием предрассудков, привитых воспитанием, было то, что после каждой революции люди возвращались к старым привычкам власти и гнета. С первого момента, как человечество начало себя помнить, оно было всегда управляемо, и поэтому неудивительно, что оно не может верить в ничем не регламентируемую свободу. Но в настоящее время предрассудки падают под ударами, наносимыми им духом критики, и врожденное чувство независимости находит себе надлежащее выражение: человечество не желает больше иметь повелителей и требует свободы.
Итак ассоциация необходима человеку; она условие sine qua non его интеллектуального развития. Но из того, что человек не может жить вне общества, не следует заключать, что он должен приносить себя в жертву ассоциации, ибо общество имеет raison d'être постолько, посколько оно выгодно для индивидуума. Если оно ему вредит, то он имеет право уклониться от него, и в таком случае мы должны будем признать, что общество, эта абстрактная величина найденная социологами и политиками, по существу своему не имеет никакого права и никакой власти над индивидуумом; что благосостояние индивидуума ни в каком случае не должно приноситься в жертву обществу; что такие величины, как: власть, собственность, отечество, семья — только орудия, придуманные теми, кому это выгодно, для упразднения индивидуальности человека и эксплуатирования его в их исключительную пользу.
Что общество не имеет потребностей, ему только свойственных, и не представляет собою независимого организма — это очевидно, и все сравнения, которыми хотят нас убедить, слишком искусственны и бездоказательны. Во многих случаях общество можно сравнить с организмом, и сравнение будет более или менее удачно, но полной идентичности не существует.
Индивидуумы ассоциируются ради того, чтобы наилучшим образом использовать свои силы; ассоциация бывает временной или постоянной; взаимные отношения индивидуумов в ней могут быть самыми разнообразными, но все это не создает отдельного живого существа, и, когда во имя этого якобы организма пред'являются какие то особые права, противоречащие правам индивидуумов, его составляющих, то это только доказывает, что те члены ассоциации, которые присваивают себе право управлять обществом, желают выдвинуть вперед свои личные интересы в ущерб интересам прочих членов ассоциации.