Конечно в настоящее время слово „ анархист” весьма определенно и, если отбросить все нелепости, которые подразумевают под ним страх и трусость тех, кто боится за свои права, то увидим, что оно означает не только ненависть к власти, но также уничтожение капиталистической эксплуатации.
Но ведь наша цель, наши идеи, наши тенденции, наша физическая природа и наши потребности влекут нас к ассоциации с людьми, ассоциации, в которой все люди, соединившись между собою, смогут свободно развиваться, согласно с их различными способами видеть и чувствовать. Зачем же нам бояться слова, если оно точным образом характеризует наше мировоззрение? Другим, прежде нас, оно служило этикеткой для систем, отвергаемых нами, но нам до этого нет дела: мы не боимся слов, и не доверяем скорее тому, что может скрываться под ними. Мы принимаем слова за то, что они собою обозначают, не останавливаясь на том значении их, которое другие хотели бы им придать.
Мы убеждены, что люди могут быть счастливыми, только живя вместе, по братски, и так как слово: „коммунизм” применяется для обозначения такого состояния, то мы им пользуемся. Как противники власти, проникнутые той истиной, что человек может и должен жить без господ, что анархия именно это и обозначает и должна вести людей к такому гармоничному состоянию, при котором люди будут жить без ссор, без борьбы, в самом совершенном согласии, мы пишем это слово рядом с словом „коммунизм” для того, чтобы лучше охарактеризовать наши экономические и политические воззрения, составляющие наш социальный идеал, и мы не могли бы найти лучших слов для выражения их. В социальных системах, придуманных изобретателями совершенно готового общества, коммунизм обозначал строй, в котором все должны подчиняться общему закону; в котором равенство понимается, как приведение всех людей к одному уровню; это доказывает только, что слово „коммунизм” было употреблено вопреки своему первоначальному значению, и ничего более.
В наших представлениях о социальном строе слово „анархия” не только не „несовместимо” со словом „коммунизм”, но напротив, смягчает то понятие о власти, которое могло бы быть приписано ему после того употребления, которое было сделано из него прежде.
Если „коммунизм” показывает, что люди должны жить в обществе на началах самого полного равенства, то „анархия” добавляет к нему, что это равенство дополняется самой неограниченной свободой личности: что оно не пустой звук, так как не может быть навязано силой, ибо не признает никакой власти: ни Бога, ни правительства, — каждый повинуется только своей собственной воле!
Некоторые анархисты, боясь, что анархическая идея последует по ложной дороге христианского милосердия, самоотречения и прочих вздорных понятий, которые содействовали подчинению людей игу власти, проповедывая им покорность и преданность, говорят нам, что нужно отвергнуть коммунизм из опасения впасть в смутный и неопределенный сентиментализм старых социалистических школ. Мы, больше чем кто либо другой, являемся врагами нелепиц, которые под предлогом чувства учат людей уважать предрассудки, препятствующие прогрессу и подчиняющие их власти эксплуатации. Мы более, чем кто-либо, противники и того глупого сентиментализма, которым буржуазные поэты и историки сдабривали свои писания и этим развратили рабочего, вызывая в нем глупое великодушие, благодаря которому он всегда делался жертвой интриганов, умевших вызвать в других чувства самоотвержения, чтобы тем успешнее их эксплуатировать. Пора действительно рабочим отделаться от сентиментального благородства, из-за которого они всегда оставались в дураках! Однако ради того, чтобы не впасть в сентиментализм, не надо впадать в противоположную крайность, как это случилось в литературе, где под предлогом противодействия чувствительности героев романтической школы хотели изобразить человека бессознательным и злым животным.
Кроме сентиментализма, знаменующего собою только плохо уравновешенные умы, человеку присущи потребность иметь идеал, чувство привязанности к тем, кого он уважает, стремление к прогрессу и жажда чего-то лучшего, ощущаемая даже самыми отсталыми суб'ектами; все это должно быть принято во внимание.
„Зависть побуждает низшие классы ненавидеть богатых”, говорят экономисты, всегда появляющиеся там, где нужно клеветать против людей, у которых нет ста тысяч франков годового дохода.
Нет, господа, не ненависть и не зависть, а только чувство справедливости. Все лучшие стремления, присущие человеку, делают из него интеллигентное существо, и в совокупности с его дарованиями, став побудительной причиной его действий, отличают его от животного, пассивно переносящего свою участь, и не старающегося ее изменить.