— Доброе утро, любимый…
Над Тростом, как и над островом Парадиз восходит солнце.
Королевство восстанавливается, учится обходиться без того, что было утеряно, ищет новые пути. Всё перестраивается под гнётом времени и необходимости перемен — карета прошлого становится бессильна катить настоящее дальше. Стен больше нет и жители, как волны, устремляются к берегам острова, исследуя открывшиеся земли.
Страх перед угрозой нападения всего мира на “островных дьяволов” сохраняется, однако медленно — с грамотных установок Армина Аллерта — дипломатия берёт верх: вновь открывается порт для всех иностранных гостей и даже для Марлии, постепенно наращиваются торговые сообщения и обмен научными достижениями. И что-то сродни магии происходит мелкими шажками: люди с разных уголков земли, каждый напичканный своими сказками, встречают друг друга, постепенно понимая, что различий в них едва ли так много. Быть может, кто-то не ест помидоры, а иной не понимает рыбу, но все они — люди.
Однако крапина дёгтя всё-таки прозаично касается сладкого мёда. С ростом комфорта и благ, спустя пару лет, когда ужас дрожи земли практически притупился в памяти большинства, на острове вновь восстают из пепла ярые Йегеристы — чтобы их пересчитать достаточно одного листа, но урон, что эта группка наносит спокойствию общественности, колоссален. Всё всколыхнулось вновь, потребовав целый год, чтобы рябь тревог и опасений унялась.
Чете Кирштейн чудом удалось избежать нападения, которое по задумке должно было обрушиться на всех уцелевших героев битвы Неба и Земли, что убили “благословенного борца за свободу острова Парадиз и народа Имир — великого Эрена Йегера”.
Жан до сих пор рад, что поддался той спонтанной идее, пришедшей в голову жены. Сначала он был непреклонен, но когда Киа с самым наглым видом уселась на его коленях и принялась щекотать, мешая всё это с поцелуями… шансы на бравую победу стали меркнуть.
— Всего два дня, Жан, ну пожалуйста…
— Хах, Ки-иа, подлая шкодница! — давясь смехом, он попытался вывернуться, но Кириштейн лишь сильнее сжала бёдра, упираясь коленями в кресло. Щемящий душу смех переливался в странную грань удовольствия. С ней. Воздух пылал, то покидая лёгкие, то наполняя их сверх всякой меры, вынуждая задыхаться и глотать слова. — Это что… месть за тот случай на манёврах?.. Я же извинился… Ах ты, наглая девчонка…
Киа удовлетворённо улыбнулась:
— Как ты тогда мне сказал на такие же возмущения: “расскажи мне больше”, — она спародировала свойственное в те года Жану самодовольно и ехидство, чмокнув его в нос и выдерживая тяжёлый от смеха взгляд янтарных омутов. — “Какая я ужасная…”
— Я сейчас… тебя… сам… защекочу… — пыхтя и смеясь, выдавил Жан, упорно стараясь подлезть под её рубашку, но в вечер пятницы Киа явно выигрывала в проворстве, уворачиваясь и пресекая любые попытки свержения щекоткократии. Кирштейн сдавленно запыхтел. — Я не шучу… я буду страшнее… любого титана, бесстыдница…
— Кто-кто, любимый?
— Наглая вредная… Ох… солнце, ты… — Жан чувствовал, как сдаётся. Силы буквально покидали тело. Смех шарился под кожей, следуя за пальцами Кии. А самое сладкое во всей сложившейся диспозиции было то, что он был рад согласиться на маленькое турне к морю. Рисовать её абрис на фоне волн. Целовать на закате, чувствуя солоноватость губ от прибрежного бриза. — Я сдаюсь… Я сдаюсь… мы едем в тот домик…
Киа замирает, прекращая щекотку. Чувствует, как ладони Жана сжимают её талию, сам мужчина тяжело дышит, будто пытаясь надышаться на много лет вперёд. Но его губы трогает блаженная улыбка. Кирштейн едва наклоняет голову, скептически щурясь:
— Жан, признайся честно, ты ломался для виду?
Мужчина откидывает голову на спинку дивана, лукаво ухмыляясь. Он взрослый степенный человек — ему не стыдно кивнуть в ответ.
Жан сдался. Так они спонтанно уехали на выходные из города к морю. Не будь этой вольности, быть может, всё было бы иначе. А возможно, всё закончилось лишь испугом и жалостливыми причитаниями Йереристов, как то произошло с теми, кто напал на чету Аккерманов, проживавшую теперь на материке. Кирштейн так и не осознал, на что полагались те “умники”, покушаясь на сильнейшего война человечества и его жену.
Как всё произошло на самом деле Киа и Жан знали из надёжного источника — намного надёжнее газет Парадиза. Письма, писанные или скупым ровным почерком, или витиеватым и порой неразборчивым, приходили регулярно, меньшее — раз в месяц. Конверты никогда не вскрывали, это подтверждал придирчивый осмотр. Возможно, свою роль играл статус “героев битвы за Мир”. А, быть может, всех просто продолжала пугать комбинация имени Леви и его обретённой фамилии, что маячили то в строке адресата, то в адресанта.