И я, легко раздвинув ноги, упала на шпагат, когда-то на уроке физкультуры проделывала это, загоняя в транс одноклассников. Мелкие камушки, впиваясь в оголённые ступни, разрезали кожу словно лезвием. Но мне это и нужно было, почувствовать боль, гнев, ярость. Очнуться и попытаться защитить себя.
И, ещё не увидев яркую вспышку, уловила слабое чужое дыхание, запах специфический, нажала на спусковой крючок. Вовремя распласталась, ударил яркий сноп света поверх головы и будто лягушка заквакала. А потом всё взорвалось, словно бомба угодила в дом, в котором я пряталась, и осколками отрезало уши вместе с барабанными перепонками.
Нос, нос целый! Я едва не завопила от радости, почувствовав струю едкого дыма. А иначе как меня хоронить будут без носа. Без ушей можно, волосы прикроют, а без носа. Буду выглядеть в гробу уродкой. Потом столько пересудов будет. Додумать не успела. В следующее мгновение взвыла, громко, протяжно. От ударов, сыпавшихся по голове, по спине, по ногам. От адской боли, которую эти удары причиняли.
Кто-то вырвал пистолет, отчего правую руку полыхнуло огнём. Что-то ударило в грудь, очень больно, до кровавых пятен в глазах и меня неведомой силой прижало к холодному каменному полу. А я, прикрыв лицо двумя ладошками, пыталась защитить нос, зациклившись на этом и твёрдо веря; если с ним ничего не случится, то и я не пострадаю.
Вспыхнуло разноцветными огнями всё вокруг, как в прошлом году на день Победы, в Севастополе, когда палили из пушек и громко кричала толпа: «Крым наш! Крым наш!»
От крика и грохота, яркого света, бьющего по глазам, от постоянно ссыпающихся ударов куда попало, от боли, выворачивающей наизнанку, я, пыталась укрыться, сдвинувшись в угол ниши, спрятаться за выступ, где меня никто недостанет. А потом всё завертелось, и каменный пол, словно лёд растаял, проваливая меня в пустоту.
Нестерпимая жгучая боль, она вернула меня из темноты и даже не сразу поняла, что стон, страшный, надрывный, рвался из моей груди. Руки и ноги оказались крепко прикованы к полу, даже пальцами пошевелить было невозможно. Приоткрыв глаза, сразу закрыла их, получив снопом яркого света по зрачкам. Отложилось в сознании, чья-то рука с фонариком на открытой ладони. Гвалт непрекращающийся. Будто попала на церемонию бракосочетания стареющей молдавской поэтессы с памятником. Когда толпа зевак завывала в экстазе, видя, как невеста в белом платье, перегнувшись через перила подъёмника, пытается поцеловать своего суженного в каменные уста.
- Помогите, - пытаясь перекричать все звуки, внезапно поняла, что едва шевелю губами, - сделайте укол, ампулы и шприцы там, в рюкзаке. Эй, кто-нибудь.
Опустив голову, чтобы свет не бил в лицо, я снова приоткрыла веки. Какое-то время старалась не шевелиться, пытаясь понять своё расположение в пространстве. Страх накатывал, накрывал, будто волной от увиденного, как в тот день, когда врач озвучил окончательный диагноз. Попыталась задрать голову, чтобы убедиться в обратном, но бессильно откинувшись назад, вновь застонала. Нет, не показалось, ноги заканчивались чуть выше колен и потому такая тяжесть именно в этом месте. И полное отсутствие памяти по этому поводу. Где и когда это произошло. Сознание обрывалось на грохоте от выстрелов. Перевела взгляд на фонарь, неподвижно лежащий на ладони чужого, и в панике заорала, как полоумная. Хотя в тот момент я, возможно, и была такой.
Я здесь, в этом подземелье, разорванном потоком света на две части, обездвиженная, с ампутированными ногами, совершенно одна. Чужих нет, только отрезанная кисть незнакомца лежит на полу, поддерживая фонарь, направленный ярким лучом мне в лицо.
8
Я не один раз читала о людях, подверженных панической атаке. Всё начинается тогда, когда ты своё тело начинаешь воспринимать как некую враждебную оболочку, готовую в любой момент доставить тебе неприятности. Мысли роем кружат, выбивая один и тот же вопрос: «Почему я, почему такое несовершенное?» У меня это возникло, когда узнала о своём страшном диагнозе, внезапно осознав, что моя оболочка, вот это красивое молодое тело больше мне не принадлежит. Просто там, наверху, кто-то дал его доносить, как старое платье, оставшееся после старшей сестры. А потом, когда оно придёт в упадок, его вообще отберут, навсегда.
Эта мысль словно отогнала нарастающий страх и тут же накрыло воспоминанием. Монстр, вышедший на берег. Я так и не спросила Пашу, он ли приплывал туда. Так решила, обнаружив диодный фонарь на уступе. Но кто мог ещё сотворить с моими конечностями такое и оторвать кисть чужому, бросив её валяться словно ненужный хлам.