- Какую?
- Всех, кто сражался на плацдарме, представить к орденам.
Мимо нас шагали в темноте люди. Где-то поблизости ревел, втаскивая на гору гаубицу, мощный тягач. Скрипели колёса повозок. Осветительные ракеты и желто-красные пунктиры трассирующих пуль всплывали далеко за меловыми холмами. Даже не верилось, что на здешней земле может быть так спокойно и тихо!
* * *
...А в это самое время за сотни километров от Северского Донца, в Москве, гулко ухали орудия, и расцвечивали летнее небо фейерверки первого за Отечественную войну салюта в честь доблестных советских войск: столица, Родина салютовали освободителям Орла и Белгорода.
За восемь суток - с 5 по 13 августа - дивизия, сбивая заслоны врага, срывая попытки фашистов контратаковать, прошла от Северского Донца до предместий Харькова. Двигались мы быстро и потери несли минимальные. Но среди раненых и убитых оказались хорошо знакомые люди. И легла на сердце новая тяжесть.
...В кратковременном бою 8 августа на огневой .позиции 5-й батареи осколком вражеского снаряда был убит наповал военфельдшер 2-го дивизиона гвардии лейтенант Мелентьев. Убит, как большинство медиков, находившихся в строевых частях, при перевязке раненого.
Мало я знала Мелентьева. Никогда не говорила с ним о его семье, ничего не слышала про его склонности и увлечения, симпатии и антипатии. Мне достаточно было, что лейтенант делает свое дело, четко выполняет указания, что на него можно положиться.
А тут вдруг вспомнилось: Мелентьев бывал задумчив, нередко сиживал в одиночестве, любуясь то открывшейся далью, то просто букашкой, ползущей по срезу пня. И подумалось: вместе с гвардии лейтенантом осколок убил целый мир, который теперь так и останется неизвестным мне...
* * *
А во второй половине 13 августа артиллеристы хоронили командира Отдельного истребительно-противотанкового дивизиона гвардии капитана Юрия Анатольевича Архангельского. Погиб он на марше, во время налета вражеских бомбардировщиков. Смерть от осколка бомбы казалась нелепой, невероятной: всего несколько часов назад, находясь на наблюдательном пункте командира 1-го дивизиона Савченко, я видела, как руководил своим дивизионом гвардии капитан Архангельский.
Артиллеристы помогали 2-му батальону 229-го стрелкового полка отражать атаку вражеских танков и пехоты. Батареи Савченко, умело перенося заградительный огонь, подбили три танка гитлеровцев. Но остальные машины, маневрируя, пробились к траншейкам второго батальона. Тогда и вступили в бой пушки противотанкового дивизиона.
За считанные минуты остановились, задымили еще три фашистских танка. Уцелевшие словно уперлись в невидимую стену, задергались, начали отползать. И, посеченная огнем стрелков, побежала вдогонку им вражеская пехота.
Высокая фигура гвардии капитана Архангельского, стоявшего с радистами возле старой, раздвоенной у корня березы, была как на ладони. Командир дивизиона не видел и не слышал разрывов вражеских снарядов и мин, посвиста пуль. Весь там, у пушек, в деле, поглощенный схваткой, подчиняющий ее своей воле.
Про Архангельского вообще говорили, что он любит находиться в самых трудных местах, делит с солдатами все опасности. Даже упрекали за неосторожность. Но упреков Архангельский как бы не слышал. И вот...
- Это был человек! - сказал в тот день Савченко. - Знаете, доктор, я верил, ,что мы с Юрой до самого конца дойдем. Не должны были его убить, понимаете?
Гибель Юрия Анатольевича командир 1-го нашего дивизиона переживал очень тяжело. Обычно веселый, радующийся, что началось освобождение его родной Украины, что до собственного села осталось не больше сотни километров, Савченко потемнел лицом и весь остаток дня был неразговорчив.
* * *
На место Мелентьева, во второй дивизион, я направила военфельдшера Ковышева. Бои продолжались, и кто-то должен был заменить погибших, дойти до конца.
Противник, подтянув резервы, оказывал сильное сопротивление. Ворваться в Харьков с ходу дивизии не удалось. К вечеру 13 августа наши части закрепились на холмах и кукурузном поле юго-восточнее города. Простым глазом были видны очертания окраинных зданий, корпусов тракторного завода. Харьков горел. Днем над ним колыхались, столбы дыма, ночью силуэты домов подсвечивали пожарища.
Командование не требовало решительных атак и штурмов: решающие сражения развернулись юго-западнее и северо-западнее Харькова - там затягивалась горловина "мешка", наброшенного на фашистов.
Но если наземные бои в полосе дивизии с 13 по 22 августа не носили предельно напряженного характера, то в харьковском небе развернулось яростное воздушное сражение.
Гитлеровцы пытались бомбить боевые порядки наступающих советских войск, наши тылы и дороги, а воздушные армии Воронежского и Степного фронтов наносили удары по вражеским войскам, по вражеским коммуникациям, уничтожали в воздушных боях фашистские бомбардировщики и истребители. Горели, взрывались в воздухе, врезались в землю самолеты с крестами на крыльях, на фюзеляжах! Это зрелище приносило большое удовлетворение.
Но сбивали и наши самолеты. Мне довелось оказывать помощь летчику ЛАГГа, подбитого над территорией, занятой войсками врага. Пилот пытался посадить раненую машину возле огневых позиций 2-й батареи артполка, но на небольшой высоте самолет внезапно потерял скорость и рухнул.
Я в то время находилась на КП 1-го дивизиона. Грузовик подбросил к месту происшествия. Истребитель лежал на кукурузном поле вверх колесами. Крылья сломаны, хвостовое оперение отлетело.
Артиллеристы поставили самолет "на ноги", вытащили из кабины летчика. Он лежал возле искалеченной боевой машины бледный, по светлым, выбившимся из-под шлемофона волосам сползала струйка крови.
Пощупала пульс: есть! Стащила с раненого шлемофон. Голова цела, кровоточит содранная кожа. Забинтовала летчика и приказала принести носилки. Пока за ними бегали, "пациент" очнулся, открыл глаза, настороженно оглядел окружающих людей, подобрел взглядом, пошевелил руками-ногами, сел.
- Лягте, сейчас отправим в медсанбат, - сказала я.
Летчик, потрогав голову, потянулся за шлемофоном:
- Спасибо, доктор. Всем, братцы, спасибо! Только не нужно в медсанбат!
Потом протянул руку:
- Помогите подняться, капитан... Добре! А теперь подскажите, откуда связаться с моей дивизией.
Летчика повезли в штаб ближайшего стрелкового полка. Бойцы, расходясь, шутили, что на земле воевать все-таки лучше, чем в небе: если ранят, долго падать не придется...
В ночь на 22 августа наша дивизия сдала свою полосу 81-й гвардейской стрелковой дивизии и перешла во второй эшелон 24-го гвардейского стрелкового корпуса. В ту же ночь противник начал поспешный вывод войск из Харькова. Утром 23 августа в город на плечах врага ворвались войска Степного фронта.
В тот день с группой офицеров артполка мы побывали в освобожденном Харькове. Поехали на грузовике. Симферопольское шоссе привело на когда-то красивую улицу - Сумскую. Ее было не узнать: целые кварталы лежали в развалинах, мостовая разворочена, от дивных садов и скверов в центре города уцелели лишь отдельные деревья, да и те покалеченные осколками. От многих домов остались одни стены. То тут, то там слышались взрывы: срабатывали мощные фугасы, оставленные в подвалах зданий, еще не разрушенных гитлеровцами. Грустная поездка...
Числясь во втором эшелоне 24-го гвардейского стрелкового корпуса, дивизия двинулась вслед за наступающими войсками.
Во второй половине дня 24 августа после утомительного марша в направлении Мерефы стрелковые полки заняли оборону у села Островерховка. Артполку приказали поддержать огнем части первого эшелона. Полк подавил артиллерийскую батарею врага, две минометные батареи, рассеял до двух рот фашистов. Потерь мы не понесли.
На следующий день во всех подразделениях дивизии шли митинги: накануне радио передало приказ Верховного Главнокомандующего, объявившего благодарность войскам, участвовавшим в освобождении Харькова. За ночь приказ напечатали в дивизионной газете "Советский богатырь" и доставили в каждый взвод, на каждую батарею. А после митингов стало известно, что нас выводят в резерв 7-й гвардейской армии, будут пополнять людьми, довооружать.