Командный пункт дивизии оставался в балке Глубокая. Дорога туда была хорошо известна. Я добралась до КП затемно, назвала часовому пароль, спросила, где землянка начсандива. Этого часовой не знал или не хотел сообщить, а указал, как добраться до землянки дежурного фельдшера. Там я увидела девушку, умывавшую лицо снегом. Что-то знакомое почудилось... Девушка выпрямилась, встряхнула рассыпавшимися золотыми волосами. Я невольно вскрикнула:
- Клава!
Девушка обернулась.
Это действительно была хорошо знакомая мне по медсанбату военфельдшер, помощник командира химвзвода Клава Шевченко. Побежали навстречу друг другу, обнялись.
- Что же ты в одной гимнастерке, Клава? Замерзнешь!
- Да пустяки, ничего! Вы-то как? Откуда? С передовой?
В землянке Клава разбудила помощницу, тоже знакомую мне по медсанбату санитарку Матрену Иванову, молодую, веселую, острую на язычок девчонку.
Я хотела сразу пойти к начсандиву подписать заявку на медикаменты, но подруги категорически заявили, что без чая не отпустят:
- Согреетесь с дороги, тогда и пойдете.
Клава и Мотя расспрашивали о жизни на переднем крае, а я забрасывала их вопросами об общих знакомых в медсанбате, в штабе дивизии, о них самих.
О себе девушки рассказывали скуповато, больше про то, какого страха поначалу на КП натерпелись.
Рассказали и про медсанбат. Я узнала, что, добравшись до Бекетовки, он там не разворачивался, а уже 5 сентября был переправлен на остров Сарпинский (примерно на полпути к левому берегу Волги), обосновался возле тамошнего колхозного поселка и начал по приказу командования 64-й армии принимать раненых от медсанбатов других соединений, оставшихся на правобережье.
- Ой, что было, Галиночка Даниловна! - прикрыла глаза Клава Шевченко. - Раненых и на пароходах, и на катерах, и на паромах, и просто на лодках везли... А фрицы на "юнкерсах" и "мессерах" так и висят над Волгой, гады! И бомбят, и из пулеметов... Мы на берегу только что богу не молимся, чтобы пароход или паром доплыл.
А доплывут - весь персонал медсанбата, даже хирурги, на разгрузку раненых выходили. Выносили людей на берег, тащили в укрытия. И это снова под бомбами, под пулеметами, Галиночка Даниловна!.. Сначала-то всех раненых принимали, а потом стали к нам направлять только тяжелых, с ранениями в грудь, живот и череп. Но все равно в одном нашем госпитальном взводе по сотне человек лечилось. Верите, по суткам не спали!
- Ты и в балке Донская Царица сутками не спала, не случайно тебя хоронить собрались, - сказала Мотя.
- Ну, так и хоронить... Типун тебе на язык! - от досады небесно-голубые глаза Клавы потемнели. - Кто виноват, что в похоронной команде дураки собрались?
...Оказалось, в период жестоких боев под Абганеровом Клаве Шевченко, помощнику командира санхимвзвода, пришлось работать в качестве наркотизатора. Клаве вообще везло - ее всегда посылали туда, где трудно. А работа наркотизатора особенно тяжела: хирурги в операционной палате сменяют один другого, а наркотизаторов не хватает, их сменять некому. Вот и приходится стоять у операционных столов по шестнадцать-восемнадцать часов подряд, вдыхая эфир, который даешь из капельницы тяжелораненым, запахи других лекарств, крови, йода...
Словом, в один из жарких августовских дней Клава простояла в душной палатке с утра до вечера. Головная боль стала невыносимой, перед глазами плыло, девушка чувствовала, что вот-вот упадет. Вышла она подышать чистым воздухом, но прийти в себя не успела: из сортировочного взвода принесли очередного тяжелораненого, раздался голос хирурга Милова: "Где Шевченко?! Немедленно наркоз!"
Ноги у Клавы подкашивались, она через силу заняла привычное место в изголовье раненого, начала отсчитывать капли эфира. Иван Сергеевич Милов заметил - военфельдшеру плохо, приказал санитарке облить голову Шевченко холодной водой. Это, однако, не помогло. Через минуту-другую Клава потеряла сознание. Упавшую девушку вытащили на воздух, прикрыли шинелью и оставили отдыхать. Клава впала в тяжелый, беспробудный сон.
Пришла ночь. Хирурги продолжали работу. Одних раненых, спасенных, уносили в госпитальный взвод, других, которым помочь не удалось, выносили и укладывали за операционной палаткой: там, где лежала Клава.
Под утро пришли бойцы из так называемой "похоронной команды", чтобы совершить обряд погребения павших. Стали перетаскивать тела погибших. Дошла очередь до Клавы. Она заворочалась, что-то пробормотала. Пожилой солдат, ухвативший было "покойницу" за ногу, от неожиданности завопил благим матом. Сбежавшимся на крик объяснили: "Этот еще жив! Жив!" Клава же продолжала спать.