Буги-вуги

Не то что мы читари какие, эстетствующие. Нет. Так. Иногда. Не газеты же читать.

Вот тут, на днях, Минька в нашем киоске, что на Герцена, сентябрьский номер «Иностранки» прикупил. Взял, говорит, чисто из-за названия: «Регтайм». Начало с продолжением. А вещь вполне. Теперь окончание ловить надо, десятый номер, а то ни вашим, ни нашим.

Кстати, если кто полагает, что регтайм — это от «разорванного времени», как в «Ровеснике» пишут, уверяю, будет категорически не прав. Для салунного разговора куда как лучше подходит приглушенный звук, для достижения которого, фортепьяно накрывали тряпкой. От тряпки — «рег» и пошел регтайм. Против эрудиции не попрёшь.

Вернувшись, чайку заварили грузинского — веников распаренных. Интересно, куда они настоящий чай девают? На базаре вроде бы не продают. Непонятно.

От нечего делать в стишки поиграли. По всем прогнозам, на филологическом языке такие конструкции свои яркие названия имеют, но нам сии обозначения как-то далёко, высоко, око-ёко. Для нас — в стишки. Мой самовар, куда хочу, туда и поставлю.

А суть такова: каждый пишет четыре пары рифм и на отдельных листочках два-три поэта, из классиков, естественно. На заданные рифмы надо написать творение. Которое стихо. Но не просто абы так, а в образе и подобии того, кого из шапки вытащишь.

Когда таким словоблудием на лекциях по научному коммунизму страдаешь, время быстро летит. Так что, опыт есть, как говорит Жванецкий, что у Лёлика на пленке 500-метровой, да еще и на «девятке».

Мои рифмы для Миньки: Христос-водосос, водка-селедка, свекровь-любовь, сестра-бра.

Он для меня: понос-навоз, ложка-вошка, слова-дрова, флик-фляк — краковяк.

Этому оболдую Есенин достался, я Маяковского вытащил.

Ну и…

Минька:

Я помню крестьянскую хату
В углу потемневший Христос
Веселого пса и лохматого
По кличке смешной — «Водосос»

Лучина трещит, спотыкаясь
В углу притаилась свекровь
Картошка, селедка и водка —
Какая тут к черту любовь!

В душе моей нету покоя
Всю жизнь мне сломала сестра
Спросив, что значит такое,
Странное слово «бра»?

А вот что у меня выскреблось:

Я
      в топку
               сердца
                        мечу слова
Огню
       есть чему
                    поживиться
Для дела
            такого
                     нужны
                             не дрова
Не то,
        что в лесу
                      родится.
Слова
       сыплют
                 искрами —
                            флик да фляк
Пламя
         в груди
                   томится
Пойду
        по комнате
                      плясать
                               краковяк
А то
     как бы чувств
                       не лишиться.
Обед —
          две морковки.
Итог:
       понос.
Сижу петушком,
                        но
                          не мучаюсь
Ведь я
        языком
                 счищаю
                           навоз
С голодных
              московских
                              улиц.
За рамой
           сутулится
                        потный
                                день,
Буржуй
         в «Окнах РОСТа»
                                как вошка
А я бы
         сейчас
                 оленя
                          съел.
Двое в комнате:
                       я
                         и ложка.

Потом придавили до семи, а там и стемнело. Бездарно день прошел. А когда целый день дома, я заметил, постоянно жуёшь. Оно, конечно, и в другое время, насчет пожрать — пожрать нам только покажи. Но если дома, то как у чукчи — осень кусать хоцеца. Подай и всё тут. Вот и метёшь. К вечеру, обычно, ни хлеба, ни маргарина. Ни, тем более, супчика из пакета. Песня вся, песня вся, песня кончилася. А к вечеру самый кризисный момент. Как у щук весной.