вокат! Но запугивать маньяка не потребовалось. Он оглядел нас с Галлахером, потом покосился на черное окно и едва не расхохотался: «Подробности? О! Я помню сладкого Билла Гафни!» Я записывал каждое его слово и снова поклялся Тому и Уильяму, что ни одна живая душа не увидит этого страшного откровения. Доверить его я могу лишь этим страницам. «Помню, прекрасно помню, как привёл его на Райкер-авеню. Там и сейчас, наверное, сохранился тот уединённый дом, недалеко от дома миссис Гаффни, где я встретил Вашего сына. Я завёл теперь уже моего мальчика туда. Сперва я раздел его догола, крепко связал его крохотные ручки и стопы, заткнул его писклявый, как у девчонки, рот куском грязной тряпки, найденной мною на свалке. Затем я вышел из дома и сжёг всю его одежду неподалеку. Кажется, я выбросил его обувь на свалку. Затем я пошёл обратно, полюбоваться своим мальчиком. В 2 часа ночи я сел в троллейбус до 59-ой улицы и оттуда не спеша дошёл до дома. Ночь была прекрасная, мистер Дэмпси! На следующий день, в 2 часа пополудни, я взял инструмент - хорошую тяжёлую кошку. (Я попросил его уточнить, что это? Фиш мерзко улыбался, описывая свое изобретение). Плётка-девятихвостка. Не слышали о таком? Отличная вещь. Я сделал ее дома, своими руками. Короткая ручка. Разрезал один из моих ремней пополам, а половинки разрезал на шесть полос восьмидюймовой длины. Придя в дом, где томился Билл, я недолго наслаждался видом его тела, а после около часа хлестал его по голому заду, пока кровь не побежала по его тонким ногам. Я отрезал его сладкие уши, нос, разрезал его рот от уха до уха. После выколол его ясные голубые глаза. Он вскоре умер, к сожаленью. Тогда я вонзил нож в его живот, прижался губами к еще теплому телу и пил его кровь. Я принёс 4 старых мешка из-под картошки и набрал в них кучу камней. Затем я его разрезал, крошку Билла Гаффни. У меня был с собой мой саквояж. Я положил в него нос, уши и несколько кусков его тела. Затем я разрезал его туловище пополам. Только немного пониже пупка. Затем отрезал его ноги на 2 дюйма ниже зада. Я аккуратно и бережно положил зад в саквояж вместе с кучей бумаги. Потом я поочередно отрезал его голову, стопы, руки, кисти и ноги по колено. Всё это я сложил в мешки, утяжелённые камнями, не планируя больше связываться с этими отходами, завязал их и выбросил в пруды с мутной водой, которые Вы увидите вдоль дороги на северный берег, миссис Гаффни. Можете даже поискать их. Хотя, думаю, найти Вам ничего не удастся. В тот чудесный день я пришёл домой с великолепным настроение и моим мясом. У меня была передняя часть тела мальчишки, я, знаете ли, господа, люблю лучшее. Я решил, что хочу прямо сейчас пожарить в духовке и съесть его славный маленький жирный зад и пенис. (Фиш использовал пренебрежительное выражение «пи-пи» вместо «пенис», но это показалось мне излишне вычурным для протокола). Потом я сделал рагу из его маленьких ушей, носа, кусков лица и тела. Я, как настоящий повар в настоящем элитном ресторане, положил в него луковицы, морковку, турнепс, сельдерей, соль и перец. Это было хорошо, чертовски здорово! Затем я разделал его зад, отрезал его пенис и первым делом тщательно вымыл их. Не хочу осуждать вас, миссис Гаффни, но малютка ваш не был образцом чистоплотности. Помню, как сейчас - я положил полоски бекона на каждую ягодицу и засунул всё в духовку. Затем я взял 4 луковицы и, когда мясо пожарилось в течение четверти часа до золотистого цвета, влил туда пинту воды для тяжести и положил луковицы. В последующие интервалы я поливал жиром из деревянной ложки его зад. Так мясо становится приятным и сочным, господа. Вижу, мистер Дэмпси, Вы решили записать рецепт, правильно. Попробуйте на досуге, не пожалеете. В 2 часа мое изысканное блюдо приготовилось, стало хорошим и коричневым. Я, признаюсь вам, господа и дамы, никогда не ел жареной индейки, которая была бы вполовину так вкусна, как сладкий жирный маленький зад крошки Билла. За четыре дня я съел каждый кусочек мяса моего мальчика. К несчастью, его пенис подгорел, я не смог разжевать и выбросил его в унитаз». *** За все время своего ужасающего рассказа Альберт Фиш усмехался, облизывался, глядя то на нас с Галлахером, то на черное окно в стене. Он получал удовольствие, переживая этот момент снова. Будто опять у него во рту оказались кусочки плоти малютки Гаффни. Я не хотел даже думать, что сейчас переживала Долорес, услышав все это из уст убийцы ее сына. Когда допрос закончился, конвоиры увели хохочущего Фиша в камеру, в комнату вошел бледный Том Эдвардс и сообщил нам, что миссис Гаффни потеряла сознание еще в тот момент, когда маньяк заговорил о том, как связал обнаженного мальчика по рукам и ногам. Она так и не пришла в себя до конца допроса. Господь, должно быть, уберег ее от невыносимой боли. *** Галлахер промолчал весь допрос, как и обещал. После его завершения он так же был не многословен, лишь объявил мне, что ближайшую неделю моего подзащитного будут наблюдать психиатры и эксперты, специализирующиеся на детском развитии и сексуальных отклонениях под началом старшего психолога судебной системы Нью-Йорка Фредрика Вертхама. Через неделю я смогу снова переговорить с Фишем, если будет такая нужда. *** От издателя: Невозможно было не заметить, как сильно изменились записи Дэмпси. Мало того, что почерк его становился все менее разборчив, пестрил ошибками и исправлениями, так еще и само содержание становилось сбивчивым и урывистым. Можно было предположить, что свои первые записи адвокат делал после нескольких часов раздумий, когда он мог обдумать и осмыслить происходящее. Последующие его записи напоминали наскоро записанную стенограмму. *** 5 декабря 1934года. За многие дни мне удалось поговорить лишь с падчерицей Фиша Мэри Николас. Галлахер увез маньяка на психологическую экспертизу и не позволял кому-либо общаться с ним, даже его адвокату. Он утверждал, что это необходимо в интересах следствия, но я начал подозревать, что он пытается оградить меня от моего подзащитного. И дело даже не в том, что я мог бы нашептать Фишу что-то такое, что он смог бы использовать себе на пользу. Нет. Галлахер явно заподозрил мой нездоровый, как ему могло показаться, интерес к персоне Гамильтона Фиша. Я догадывался, что Уильям Кинг наплел ему небылиц об этом. Так же Уилл заложил и Томаса Эдвардса, но Галлахер все же позволил старине Тому поехать вместе с ним в «Кингз-Парк». Мне же оставалось лишь перечитывать старые показания Фиша и ждать. Тогда-то Уилл и поспособствовал моей встрече с юной Мэри Николас, семнадцатилетней падчерицей «Лунного маньяка». Она, по словам Кинга, была вызвана в «Кингз-Парк» Галлахером, и тот допрашивал ее в присутствии психологов. Мне неизвестно, кто из них, Том, Галлахер или, может, сам Уилл, посчитал, что мне тоже будет полезно поговорить ней, но я ему определенно благодарен. Я не хотел снова мотаться в «Синг-Синг» для встречи и мы с мисс Николас условились встретиться в офисе. Я отправил за ней помощника, и в полдень она уже сидела в моем кабинете. Бедная девушка. Во всех смыслах. Она была одета более чем скромно. Черные крупные мешки под глазами выдавали неприятную подноготную. Худое лицо ее было совсем некрасивым, но я все же сделал ей комплимент, попытавшись расположить к беседе. Увы, измученная допросом Галлахера, Мэри была неразговорчива. Она снова и снова повторяла, что уже все изложила господину прокурору. Так же она несколько раз обмолвилась о том, что всей ее семье жутко не хочется вспоминать и слышать про Альберта Фиша. На мои расспросы, чем же таким негативным запомнился ей Фиш, она уклончиво отвечала, что с содроганием вспоминает «игру», которой Альберт обучал Мэри и ее братьев. - Игру? - я попытался уточнить. - Что-то вроде салочек. Без одежды. Он просила нас ходить без одежды и предлагать эту игру нашим друзьям. Бедная девочка больше не могла говорить. Очевидно, что воспоминания об отчиме сильно давили на нее. А зная Галлахера, можно было не сомневаться - давили не только они. Выжатый лимон - наиболее подходящее определение для бедняжки. Я отправил Рональда проводить Мэри домой. И даже выделил ему несколько долларов, дабы он накормил девчонку обедом. Как свидетель защиты она полностью бесполезна. Надеюсь, ее ждет хорошее будущее. *** 7 декабря 1934 года. Меня неожиданно вызвал Уильям Кинг. Я думал, что пришло заключение психологической экспертизы, и отчасти оказался прав. Но только отчасти. Прежде, чем передать мне заключение доктора Вертхама, Уилл увлек меня в свой кабинет и запер дверь. У нас бывали весьма острые и неприятные беседы, но никогда ранее Кинг не запирал дверь кабинета для разговора со мной. Я ожидал чего-то вроде «просьбы» не лезть в перипетии этого дела, но тема касалась моего подзащитного лишь косвенно. - Я хочу поговорить с тобой о Томасе, - негромко сказал следователь, предложив мне сесть напротив своего стола. - О Томе? А что с ним? - Я не узнаю его в последнее время. Мне кажется, что дело Фиша поработило его. Он маниакально рвется посадить старика на электрический стул. - Я могу его понять. Гамильтон Фиш едва ли не самый страшный ублюдок из тех, с кем я сталкивался. К тому же, вспомни, у Эдвардса есть и личные мотивы. Уилл, конечно, не забыл сорвавшееся нападение на лестнице у входа в участок. - Все верно, но... - он запнулся, - Том совершенно точно имеет нездоровый интерес к этому Фишу. Такое ощущение, что маньяк гипнотизирует его. В этот мо