ик? И кем тогда он предстанет передо мной? Вряд ли на этом свете есть человек, способный напугать меня. Возможно, мои собственные пороки и привычки пугают меня больше, чем кто-либо из живых людей. Все это заставляет меня с нетерпением ждать новой встречи с Альбертом Фишем. Тем более что компанию нам обещала составить миссис Гаффни. *** 27 ноября 1934 года. Предвкушение этого дня не было напрасным. Я получил, что хотел и даже больше. Новые откровения маньяка доставили мне странное, но сильное, сравнимое лишь с подлинным удовольствием, восхищение. Правда утром стало известно, что разделить его мне придется не только с Томом, который сопровождал меня и миссис Гаффни в тюрьму «Синг-Синг», но и с главным помощником окружного прокурором Нью-Йорка Альбертом Галлахером, щуплым, но довольно крепко сбитым шотландцем, который лично пожелал выступать в роли обвинителя Альберта Фиша. Что ж, в этом есть резон. Самого кровавого маньяка последних лет ловят лучшие ищейки города, пытается посадить первый помощник прокурора штата, а защищает лучший адвокат восточного побережья. Но делить свой допрос с Галлахером все равно не было никакого желания. Он, к слову, заметил это и, наверное, даже предвидел. Едва лишь пожав мою руку своей черствой (должно быть, от частой езды на мотоцикле) пятерней, Альберт отметил, что время допроса полностью принадлежит мне, и он собирается лишь присутствовать на нем, по возможности, не издавая ни звука. И он сдержал слово. Хотя, думаю, я бы на его месте пару раз упомянул Господа. *** По дороге в «Синг-Синг» я познакомился с миссис Гаффни. Женщина выглядела много старше своих лет. Видимо, похищение и предполагаемое убийство ее маленького сына оставило свой след на ее лице и в ее душе. «Долорес», - представилась она и протянула мне маленькую, совсем уже высохшую ручку. Мне было чертовски жаль ее, и я не хотел бы мучить ее своими расспросами, но выхода у меня не было. Сперва я попросил ее рассказать подробности похищения. Но Долорес Гаффни смогла лишь повторить то, что было уже известно нам с Томом из ее телеграммы. Практически слово в слово. Тогда я настоял, чтобы она рассказала мне о том, что было после пропажи бедняжки Билла. И вот что поведала мне и моим спутникам миссис Гаффни. По ее словам, сначала полиция заподозрила в похищении и убийстве местного торговца Питера Кудзиновского, который с недавних пор был в большой ссоре с половиной жителей дома, где проживала семья Гаффни. Затем, после нескольких дней поисков, мужчина по имени Джозеф Михан, вагоновожатый бруклинского троллейбуса, случайно увидел рисунок, созданный по описанию таинственного «Бугимена» в газете и опознал его, как старика, которого он видел 11 февраля 1927 года. По его словам, старик этот пытался успокоить маленького мальчика, сидящего рядом с ним в троллейбусе. Михан отчетливо помнил, что на мальчике не было куртки, и он, что было сил, звал свою маму. Михан также утверждал, что мальчик был введён в вагон и уведён тем самым стариком. Долорес расплакалась и добавила, что и она и полиция сделали вывод: приметы мальчика совпадают с приметами ее сыночка Билла, тело которого так никогда и не было найдено. *** Видимо, чтобы произвести впечатление на Галлахера и миссис Гаффни, нам предоставили, наконец, нечто более достойное, чем та конура, где я вынужден был проводить допросы Фиша. На это раз его привели к нам, в светлую и просторную комнату, настолько непривычную для маньяка, что он долго жмурился. После, привыкнув, он быстро обрел уверенность, которую излучал при наших встречах. Он нагло осмотрел Галлахера и обратился ко мне: «Это что за тип, мистер Дэмпси?» - Главный помощник окружного прокурора Альберт Галлахер, - пояснил я. Галлахер привстал и поклонился подозреваемому. А тот снова повернулся к нему. - Альберт, значит? Это забавно. Очень приятно, помощник, - и он снял с головы невидимую шляпу. Старик держался нагло, но по сей день не переходил границ. - А там? Старина Томми? - скривился он, указывая пальцем на крохотное окно в дальней стене, закрашенное глухой непроницаемой черной краской и закованное в толстые прутья решетки. - Не только, - ответил я. - Вы, Альберт, признались в убийстве Билла Гаффни. Сегодня, чтобы узнать подробности, сюда приехала мать крошки Билла Долорес Гаффни. Если бы на допросе не присутствовал Галлахер, я бы обязательно припугнул Фиша тем, что там, за окошком, еще и Билли Биттон, тот самый мальчишка, видевший похищение Гаффни своими глазами. «Биттон даст показания против тебя, ублюдок, и тебя поджарят на электрическом стуле дважды!» - как же мне хотелось выдать все это в лицо Фишу. При помощнике прокурора все это выглядело бы совершенным идиотизмом. Я ведь его адвокат! Но запугивать маньяка не потребовалось. Он оглядел нас с Галлахером, потом покосился на черное окно и едва не расхохотался: «Подробности? О! Я помню сладкого Билла Гафни!» Я записывал каждое его слово и снова поклялся Тому и Уильяму, что ни одна живая душа не увидит этого страшного откровения. Доверить его я могу лишь этим страницам. «Помню, прекрасно помню, как привёл его на Райкер-авеню. Там и сейчас, наверное, сохранился тот уединённый дом, недалеко от дома миссис Гаффни, где я встретил Вашего сына. Я завёл теперь уже моего мальчика туда. Сперва я раздел его догола, крепко связал его крохотные ручки и стопы, заткнул его писклявый, как у девчонки, рот куском грязной тряпки, найденной мною на свалке. Затем я вышел из дома и сжёг всю его одежду неподалеку. Кажется, я выбросил его обувь на свалку. Затем я пошёл обратно, полюбоваться своим мальчиком. В 2 часа ночи я сел в троллейбус до 59-ой улицы и оттуда не спеша дошёл до дома. Ночь была прекрасная, мистер Дэмпси! На следующий день, в 2 часа пополудни, я взял инструмент - хорошую тяжёлую кошку. (Я попросил его уточнить, что это? Фиш мерзко улыбался, описывая свое изобретение). Плётка-девятихвостка. Не слышали о таком? Отличная вещь. Я сделал ее дома, своими руками. Короткая ручка. Разрезал один из моих ремней пополам, а половинки разрезал на шесть полос восьмидюймовой длины. Придя в дом, где томился Билл, я недолго наслаждался видом его тела, а после около часа хлестал его по голому заду, пока кровь не побежала по его тонким ногам. Я отрезал его сладкие уши, нос, разрезал его рот от уха до уха. После выколол его ясные голубые глаза. Он вскоре умер, к сожаленью. Тогда я вонзил нож в его живот, прижался губами к еще теплому телу и пил его кровь. Я принёс 4 старых мешка из-под картошки и набрал в них кучу камней. Затем я его разрезал, крошку Билла Гаффни. У меня был с собой мой саквояж. Я положил в него нос, уши и несколько кусков его тела. Затем я разрезал его туловище пополам. Только немного пониже пупка. Затем отрезал его ноги на 2 дюйма ниже зада. Я аккуратно и бережно положил зад в саквояж вместе с кучей бумаги. Потом я поочередно отрезал его голову, стопы, руки, кисти и ноги по колено. Всё это я сложил в мешки, утяжелённые камнями, не планируя больше связываться с этими отходами, завязал их и выбросил в пруды с мутной водой, которые Вы увидите вдоль дороги на северный берег, миссис Гаффни. Можете даже поискать их. Хотя, думаю, найти Вам ничего не удастся. В тот чудесный день я пришёл домой с великолепным настроение и моим мясом. У меня была передняя часть тела мальчишки, я, знаете ли, господа, люблю лучшее. Я решил, что хочу прямо сейчас пожарить в духовке и съесть его славный маленький жирный зад и пенис. (Фиш использовал пренебрежительное выражение «пи-пи» вместо «пенис», но это показалось мне излишне вычурным для протокола). Потом я сделал рагу из его маленьких ушей, носа, кусков лица и тела. Я, как настоящий повар в настоящем элитном ресторане, положил в него луковицы, морковку, турнепс, сельдерей, соль и перец. Это было хорошо, чертовски здорово! Затем я разделал его зад, отрезал его пенис и первым делом тщательно вымыл их. Не хочу осуждать вас, миссис Гаффни, но малютка ваш не был образцом чистоплотности. Помню, как сейчас - я положил полоски бекона на каждую ягодицу и засунул всё в духовку. Затем я взял 4 луковицы и, когда мясо пожарилось в течение четверти часа до золотистого цвета, влил туда пинту воды для тяжести и положил луковицы. В последующие интервалы я поливал жиром из деревянной ложки его зад. Так мясо становится приятным и сочным, господа. Вижу, мистер Дэмпси, Вы решили записать рецепт, правильно. Попробуйте на досуге, не пожалеете. В 2 часа мое изысканное блюдо приготовилось, стало хорошим и коричневым. Я, признаюсь вам, господа и дамы, никогда не ел жареной индейки, которая была бы вполовину так вкусна, как сладкий жирный маленький зад крошки Билла. За четыре дня я съел каждый кусочек мяса моего мальчика. К несчастью, его пенис подгорел, я не смог разжевать и выбросил его в унитаз». *** За все время своего ужасающего рассказа Альберт Фиш усмехался, облизывался, глядя то на нас с Галлахером, то на черное окно в стене. Он получал удовольствие, переживая этот момент снова. Будто опять у него во рту оказались кусочки плоти малютки Гаффни. Я не хотел даже думать, что сейчас переживала Долорес, услышав все это из уст убийцы ее сына. Когда допрос закончился, конвоиры увели хохочущего Фиша в камеру, в комнату вошел бледный Том Эдвардс и сообщил нам, что миссис Гаффни потеряла сознание еще в тот момент, когда маньяк заговорил о том, как связал обнаженного мальчика по рукам и ногам. Она так и не пришла в себя до