Так кто же он, Александр Соболев, — поэт забытый или забитый?
Однажды, в минуту душевного «прокола», я возопила: «Почему ты не расскажешь сам, как жилось тебе — честному человеку и поэту в ореоле славы твоего произведения? Почему не напишешь свою биографию?!» Он ответил: «Я все сказал в стихах». Он оказался прав. В меру сил своих я лишь дополнила его поэтическую исповедь.
И последнее. Деньги на издание книг Александра Соболева я получила путем обмена своей трехкомнатной квартиры на однокомнатную. Не окажись я владелицей «хором», оставшихся мне после смерти его и мамы, пропасть бы всему, что создал за полвека автор знаменитого «Бухенвальдского набата» поэт Александр Соболев.
Татьяна Соболева
* * *
Небо хмуро, земля бела.
Под ногами — и скрип, и хруст...
Вот уж снова зима пришла,
но остались тоска и грусть.
За окном снежок порошит,
и румянит лица мороз.
Ну а я снова к стулу «пришит»...
Ни мечтаний, ни страсти, ни грез.
Где-то там, на горячих катках,
слышен гомон веселый и звонкий:
это молодость на коньках мчится
с жизнью наперегонки.
Где-то слышен задорный смех —
он на лыжах с пригорка летит...
С неба падает,
падает снег...
Где ж мои вы, дороги-пути?.
Где?..
1932
Я ВЕРУЮ
Меня ругают близкие,
что не туда иду,
что я на путь на истинный
никак не набреду.
Шатаюсь-де и путаюсь,
шальная голова,
живу одной минутою,
а там — хоть трын-трава!..
Ботинки, мол, истоптаны,
чуть пятки не видны,
в пяти местах заштопаны
последние штаны...
Нет, уши не закрою
я от этакой молвы.
Конечно, все по-своему
разумны и правы.
Знакомые и близкие,
им вовсе невдомек,
что путь мой тяжкий —
истинный, хоть труден и далек.
Через ограды лезу я:
за высотой оград —
поэзия, поэзия,
цветущий вечно сад.
Я не сорвусь, я верую,
нет, я не упаду,
мое большое дерево
поднимется в саду!
Июнь, 1935
СТРАННЫЙ СОН
Как море Черное
в свирепый ураган
кипит, волнуясь,
небо над Москвой.
Москва в огне,
Москва в кольце врагов!
Тре-во-га!
Потоки толп текут по мостовым...
Тре-во-га!
Сирены ревом режут ночь на части,
орудия грохочут громовым раскатом,
рокочут самолеты,
и стрекочут
чечеткой частой пулеметы...
Тре-во-га!
Сквозь дикий вой, и шум, и грохот
врывается набат призывной речи:
«Сограждане!
смелей деритесь, крепче,
не то враги Москву в крови утопят!»
Я сразу становлюсь сильнее, старше,
и тверже шаг, оружие в руках.
Враги бегут...
Мне больше бой не страшен.
Победным маршем он звучит в ушах.
Ура! Вперед! Вперед!
Мы побеждаем!..
И вдруг я падаю
и... пробуждаюсь.
Открыл глаза.
Зажмурился от световой волны.
Как хорошо, что мир,
что нет войны...
Июнь, 1935
СОН
Верю я тому или не верю,
поздней ночью или поутру,
я стою перед закрытой дверью
в пиджачке,
на ледяном ветру...
1935
* * *
Версту одолеваю за верстой.
Иду... Куда? И знаю, и не знаю.
Вдруг, окрыленный призрачной мечтой,
я к звездам, словно наяву, взлетаю!
От радости такой я будто пьян,
и, кажется, сильнее всех на свете!
Но это — лишь пустой самообман:
пропал зверек, коль угодил в капкан,
не выплыть рыбе из добротной сети.
Как я такой дерзнул любить тебя?
Что может дать цветку усталый путник?
Жить, знаю, невозможно, не любя...
Но разве ворону голубка спутник?
Хоть раз обнять твой тонкий юный стан,
и стал бы я счастливей всех на свете!
Но это — лишь пустой самообман:
пропал зверек, коль угодил в капкан, не выплыть рыбе из добротной сети.