1974
* * *
Течет с березы сок,
струится сок из сосен.
И день, и ночь в горах шумит поток.
Пчела — с летка к цветку
и снова на леток...
К закату лето. Скоро грянет осень...
А я молчу, как будто занемог,
как будто душу запер на замок
и навсегда стихи писать забросил.
Что — дерево без сока и в бесплодье?
Что — вешняя река без половодья?
Что — без пыльцы летящая пчела?
Как от сгоревшего костра зола,
ненужно и мертво и то, и это...
Так что ж тогда молчанье для поэта?
1974
* * *
Сосна росла,
сосна цвела,
и вдруг,
под самый дых,
под корень,
ей впилась пила —
и нет ее в живых.
Лежит
прямая как струна,
до веточки обрублена.
К чему, зачем теперь она
без времени загублена?
Мне жаль ее.
Печален взор...
Но вижу:
плотник кряжистый
умело взялся за топор —
и бревна в стены вяжутся,
и дом встает
сосне под стать,
стоять ему столетие.
Рождаться будут, вырастать,
в нем дети, как соцветия...
А если в срок или не в срок
погибнуть нам достанется —
какой от нас посмертно прок
и что живым останется?
1974
* * *
Когда б я был один за то в ответе,
без красных слов, костьми я смог бы лечь,
чтобы зверье и птиц сберечь
на этой обезумевшей планете...
1974
ИЗГНАНИЕ СОВЕСТИ
Такое может лишь присниться
в тиши удушливых ночей:
по черной воле палачей
навек оторван Солженицын
от кровной Родины своей.
Его бы с радостью казнили,
сожгли, развеяли бы прах.
Но всемогущее насилье
внезапно замерло в бессилье:
остановил насилье — страх!
О нет, не пред своим народом:
запуган он и безъязык.
Века не знающий свободы
под этим мрачным небосводом
властям перечить не привык.
Не раз прореженный жестоко
то ГПУ, то КГБ,
по сути смелый и широкий,
под хищным полицейским оком
замкнулся он в самом себе.
Его давил сапог тирана,
под дых железный бил кулак,
его сынов, согласно плану,
безвинных гнали на закланье
на тот архипелаг ГУЛАГ,
где мучились не единицы,
а полумертвых легион,
нещадно битых, бледнолицых...
И среди них был Солженицын,
и так же горе мыкал он.
...И сын Руси надел вериги.
Его клокочущие книги,
сверкая, обнажили зло,
насилья мерзкое обличье
и ужасающим оскал.
И хлынул свет за пограничье.
Пред миром, в жертвенном величье,
писатель Солженицын встал.
За правду, за разоблаченье
суров верховный приговор,
в печати — злобное гоненье,
завыл в зверином исступленье
ничтожных подхалимов хор.
Был посрамленью и наветам
«придворными» подвергнут он,
и очернен, и оклеветан.
Близка беда по всем приметам.
Арест... конвой и... за кордон!
Изгнанье! Кары горше нету!
Однако жив он, не убит,
и имя честное над светом
неуходящею кометой
как символ совести горит.
И ни к чему в продажном стане
теперь победно руки трут.
Пора придет, и час настанет,
неотвратимо суд нагрянет,
не Божий — всенародный суд!
Ублюдки под державной сенью!
Вельможи! Холуи вельмож!
О нет! Не будет вам спасенья,
ответите за преступленья,
и за насилье, и за ложь,
за все заплатите сторицей!