...Комцарям я ответить на это готов
. Вы не зря мастера феерических слов.
Да, растут города,
да, гудят провода,
ледоколы сверхмощные строятся.
Есть и в космос разбег...
Ну а где Человек?
Ну а где Человек,
россиянин свободный,
с достоинством?
Я с тоскою смотрю
на «советских» людей.
Ни высоких стремлений,
ни светлых идей.
От начальства снося зуботычины,
Лишь с оглядкой лопочут:
«Что сделаешь мол?..»
Верно их, как плита,
придавил произвол
и запуганных, и обезличенных.
Что же станется завтра,
Россия, с тобой?..
Кто же правит сегодня
твоею судьбой?
Беззаконие,
Зло
и Насилие.
Кто поможет, скажи,
во спасенье души,
чтоб ты стала здоровой
Россиею,
чтоб ты стала
свободной Россиею?
Не берусь исцелить тебя, Русь,
не берусь...
И откуда прибудет спасение?
«В белом венчике роз»
пожалеет Христос?..
Чу!..
Мне слышится грозное пение:
Мы наточим топоры,
топоры,
их припрячем до поры,
до поры!
До поры, до времени,
а потом — по темени —
и-и-эх!..
Кто поет?..
Это — правда
иль слуха обман?..
А России душа
умирает от ран!..
Август 1977
СЕРДЦЕ ЧЕЛОВЕЧЕСКОЕ
Чтоб не были люди
у смерти во власти,
сердце будет
вскоре запчастью.
Живое, бедовое,
выйдет из строя —
вставят новое,
крепче втрое!
Вот это наука!
Вот это искусство!
Но сердце без муки?!
Но сердце без чувства?!
Стучит равномерно
сто лет без износа,
машинка без нервов,
подобье насоса.
С таким хоть и дышишь —
да нет вдохновенья,
с таким не напишешь
стихотворенья,
не сможешь любить
и ни плакать, ни спорить,
ни соколом взмыть
и ни кинуться в море...
Ни скрипки, ни клавиш,
ни слез, ни сонаты...
С таким лишь прибавишь
еще бюрократа.
И я заявляю:
не надо мне оного!
Согласен
как крайность
на клапан нейлоновый...
1977
СТИХОТВОРЕНЬЕ НИ О ЧЕМ
Стихотворенье ни о чем,
ну, просто так, для упражненья.
Поэзия здесь ни при чем,
и непричастно вдохновенье.
Бездельничает мой Пегас,
он застоялся в самом деле,
от скуки взор его погас
и ноги впрямь отяжелели.
Еще немного — и, глядишь,
он станет непотребной клячей...
Садится солнце ниже крыш,
и наступает вечер, значит,
а — следом ночь, и спать пора.
Но я рискну полночным часом
взнуздать и оседлать Пегаса
и вскачь,
и пулей —
со двора!
Конь машет крыльями, как птица,
от наслажденья сам не свой.
Меня несет он над столицей,
то есть над матушкой-Москвой.
Как хорошо лететь в ночи:
не то что рядовым шофером,
а как придворным —
«кирпичи»
и красный окрик светофора —
все нипочем!
К тому ж, тем паче,
я не внизу,
не «под», а «над»...
Мой чудо-конь не просто скачет —
летит! И никаких преград!..
Мерцают звезды. Тихо,
тихо...
В тумане белом Млечный путь.
Рискну, пожалуй, заглянуть,
куда б вы думали?
В Барвиху!
Там, говорят, живут титаны
из стана «скромных и простых».
В толк не возьму:
к чему ж охрана
и брех собак сторожевых?
Я вижу: на широком ложе
спит Генеральный богатырь.
В зажатом кулаке, похоже,
он прочно держит целый мир.
В нем мудреца признал я сразу,
с ним —
в мирном деле и в боях —
не пропадешь:
сверкает разум
в широких и густых бровях.
Конечно, можете злословить,
моим восторгом пренебречь,
мол, что к чему,
при чем тут брови,
коль об уме заходит речь?
Что ж, дело ваше.
Но приметы
я лично внешние ценю.
Я волей Бога стал поэтом,
его за это не виню,
наоборот, хвалю, как надо,
хвалю отца, я — зрячий сын.