Припомните, земные чада,
те эпохальные усы!
Припомните хоть на минутку
их проседь, блеск и красоту!
Вам почему-то стало жутко
и вроде б даже сушь во рту?!
Подставь, мой современник, ухо,
и я спрошу тебя не зря:
ты помнишь правящее брюхо
и лысый череп звонаря?
Выходит, внешние приметы
совсем не пустячок для нас...
Уже спешит к закату лето
и до восхода ровно час.
Пегас летит, кружится лихо,
а ноздри пышут, как меха,
но вдруг отпрянул от Барвихи:
давай подальше от греха!
Я внял его предупрежденью:
«Гляди, огреют кирпичом!»
А я пишу стихотворенье,
ну просто так, для упражненья,
стихотворенье ни о чем...
1977
ВОЕННЫЙ ОРКЕСТР
Марш был для всех,
он был ничей —
для сборища, для лошади,
он был запевом для речей
и шествия по площади.
Оркестр был, как быть должно,
на солнце медь в свечении,
он марш играл, как лил вино,
для всех без исключения.
Но вот, розовощекий франт,
юнец, сапожки с глянцем,
на площадь вывел лейтенант
колонну новобранцев.
И не слабы, и не крепки,
и не обеспокоены,
идут в колонне пареньки —
почти солдаты, воины,
закуска Марсу на присест,
когда он разгуляется...
Вперед колонны встал оркестр,
как это полагается.
И лейтенант —
теперь орел —
шагание отменное!
Оркестр свое лицо обрел —
надменное, военное.
Был марш как марш,
но не любой,
ремнем затянут в талии,
гремел и призывал на бой
за что-то... и так далее.
Он красовался как в кино,
на солнце медь в сиянии,
он марш играл, как лил вино,
идущим на заклание,
когда настанет черный час,
когда война окрысится...
Оркестр трубил, как марсов глас,
зловеще и бессмысленно.
1977
* * *
Говорят, что я счастливый,
будто родился «в сорочке»,
будто на волшебной ниве
и мои сверкают строчки.
Да, я знал судьбы поблажки,
это верно, но отчасти:
не в «сорочке», а в упряжке
добывал свое я счастье.
1977
* * *
Оно, быть может, небылица,
оно, быть может, снится мне,
быть может, время мчится птицей
иль ветром скачет на коне?
Не знаю... Так или иначе —
тут не поделать ничего.
Год, как секунда, обозначен
иль вовсе не было его?
Но если был он, то не гулким,
не ярким для моей судьбы...
В дни лета — славные прогулки
в леса, с женою, по грибы...
И, словно искры из тумана,
вдали мелькание зарниц.
Лишь явь: для своего романа
соткал полотнища страниц.
Пожалуй, все... Уже у дома
шагает семьдесят восьмой —
пока безликий, незнакомый,
пока загадочный, немой...
Декабрь, 1977
* * *
Еще не вьются на березах кудри...
Весна, увы, подходит к нам шажком.
И снова утром город наш припудрен
совсем ненужным мартовским снежком.
Завидую: сияет солнце где-то,
цветут сады,
газоны в травах сплошь...
А тут не небо — мокрая газета.
Какой в ней толк
и что ты в ней прочтешь?
1978
* * *
Скорей,
скорее мне коня!
Я сроду на коне не ездил,
но я взлечу на нем
к созвездьям
мгновенно,
среди бела дня.
Нет у меня волшебных крыл,
а конь, известно, не ракета,
но душу я раскрепостил,
и мне доступна
скорость света.
И я, впервые с малых лет,
вздохну свободно,
грудью полной...
Вперед, мой конь!
Оставим след
неугасимый в бездне черной,
чтоб он горел
в наш мрачный век
над скованной моей страною,
являл — что может человек
с раскрепощенною душою.
Как он становится силен,
как расстается с рабской позой,
раз осознав, что он рожден
летать,
а не постыдно ползать,
что и насилия броня
слаба пред волей непокорной...