Они шли к дому, она взяла его под руку и, заглядывая в его лицо, говорила:
— Три дня всего, а ты возмужал как-то. И голос — ну совсем как у мужчины. Ты, Артем, постарел.
Она рассмеялась и вдруг остановилась и повернула обратно к садовой калитке.
— Ох, совсем я забыла. У нас гостья. Идем, я тебя познакомлю.
В углу сада, за круглым столом, за которым любили пить чай в теплые летние вечера, сидела девушка. Круглолицая, смуглая, черноволосая и очень, кажется, серьезная. Она только чуть-чуть улыбнулась, поднявшись, и очень крепко пожала руку Артема.
— Нонна, — сказала мама, — любимая ученица отца. Мы пригласили ее заниматься у нас, потому что в общежитии такая свалка…
Артем удивленно поднял брови: в доме Ширяевых не очень-то терпели посторонних, потому что все были заняты своим делом и никто не мешал друг другу. Нонна сразу же внесла ясность:
— Временно, конечно. Порядок должен же быть когда-нибудь.
В его небольшой узкой комнате стояла большая тахта, на которой он спал, или читал, или писал стихи, или просто лежал, ничего не делая. Между тахтой и противоположной стеной, вплотную к окну, втиснулся письменный столик. На стене полки с книгами. В темном углу верстак, там были тиски и всякий слесарный инструмент. Артем всегда считал профессию слесаря, механика, электрика самой заманчивой и достойной, чтобы ей заниматься всерьез. Он и занялся бы, если б не родители. Они бы согласились увидеть его в качестве инженера, но еще в начальной школе он обнаружил такое отвращение к математике и такую неспособность, что для него оставался только один путь — гуманитарные науки. Путь, казавшийся ему безрадостным, тоскливым и достаточно отвлеченным, а его тянуло к практической деятельности. С этой целью он и решил стать журналистом и, если выйдет, поэтом.
В своей узкой комнате он не мечтал ни о больших свершениях, ни о славе. Он был скромен и самокритичен. Мечтой его был лодочный мотор, который за бесценок он приобрел у соседа и поместил в сарайчике, выгороженном в дровянике. Там у него была настоящая мастерская: мотор требовал капитального ремонта, чем Артем и занимался в свободное время. В его комнате, несмотря на открытую форточку, всегда стояли бодрящие запахи бензина и машинного масла.
В просторном профессорском доме у каждого были свои владения: у отца — кабинет, у матери — спальня, у Артема — маленькая узкая комната: кабинет, спальня и мастерская — все в одном месте. Столовая, как и водится, общая. Была еще одна комната, в которой никто никогда не жил. Там, в пыльном прохладном полумраке, стояли и лежали какие-то отслужившие свое вещи. Она называлась «пятая комната».
В доме Ширяевых никто никогда никому не мешал. Каждый жил своей жизнью, и даже Мария Павловна стучала в дверь, прежде чем войти в комнату сына. Каждый делал, что хотел, и каждый был уверен, что ни один из членов семьи не сделает ничего такого, что было бы неприятно для остальных. И каждый рассказывал только то, что было необходимо рассказать, или то, что он считал интересным для других. Вернувшись домой, Артем в первый же вечер рассказал о своей командировке, о спутниках и случайных встречах, не утаив и тех мыслей, которые взбудоражили его. Особенно встреча с этим делягой-инженером. Просто варвар какой-то. Такому дай только волю — он истребит всю прелесть русской природы, загонит ее в заповедники!..
— Я не уверен, что все это напечатают, — сказал отец.
Артем согласился с ним. Да, не все годится для газеты, насколько он понимает, но он все равно должен это написать. Для будущего.
— Для чьего будущего?
— Для моего, конечно.
— Не знаю, как ты… — Отец посмотрел в угол, где на диване под торшером устроилась с книгой Мария Павловна. Именно с ней в свое время отец связывал свое будущее. И все вышло так, как он мечтал, потому что он всегда умел настоять на своем, но так мягко и ненавязчиво, будто он ни на чем и не настаивает.
Оторвавшись от книги, мама сказала:
— Будущее? Я мечтала о полярнике или, в крайнем случае, о летчике, но тут подвернулся ты…
Отец мечтательно и в то же время озорновато улыбнулся:
— Да. Все так и получилось, как тебе хотелось. Почти: я воевал на Ленинградском фронте, и у меня была борода не хуже, чем у Шмидта.
Артем видел фотографию отца: старший лейтенант с маленькой растрепанной бороденкой и с такими же, как сейчас, озорными глазами. Ничего похожего на прославленного полярника.
— Поищи мне второй том, — попросила мама, — мне осталось три странички.