Тишина. Хвойный запах, трепетные звезды на синих стеклах. Артем подумал: «Прошло детство», — и ему стало грустно оттого, что эта мысль вызвала только насмешливую улыбку, и ничего больше. Так притупляются чувства, пропадает ожидание неизвестного, кончается сказка. Возмужание, о котором мечтаешь в детстве и которого тревожно ожидаешь в юности, оказывается не так-то далеко.
Тихо, чтобы не потревожить родителей, крался он по коридору в свою комнату. Из спальни доносилось похрапывание отца, похожее на голубиный стон. И Артему вдруг захотелось спать. Вот сейчас! Диван, одеяло и старый плед в ногах и… сон.
Звонок! Короткий и резкий. Кто это в такую пору? Он торопливо, отгоняя сон, вышел в сени и спустился по ступенькам.
— Кто это?
— Это я, Артем.
— Кто?!
— Уже и забыл…
— Нонна!
Дверь распахнулась. Артем позабыл поздороваться, позабыл пригласить войти. Она вошла сама. И сама закрыла дверь на все запоры. Подняв к нему свое лицо, она тихо засмеялась в темноте:
— Ты ужаснулся или обрадовался?
Ее лицо было так близко от его лица, что он почувствовал одновременно и морозную его свежесть, и нежный жар.
— Я удивился, — сознался Артем, потому что это была правда, а придумывать, да еще так мгновенно, он не умел.
— И только?
— В первую минуту ничего другого я не успел.
— А во вторую?
— Вторая только началась.
— А я что тебе обещала: жизнь, полную неожиданностей. — Она стащила с головы ушанку и жарко поцеловала Артема. — Вот что я подумала в первую минуту. И во все минуты, которые прожила без тебя.
Как только он пришел немного в себя, тоже поцеловал ее, потому что ничего другого не придумал. Но это было уже в коридоре, под самой вешалкой.
— Сразу согрелась, — объявила она, выскальзывая из меховой шубки. — Твои спят? Мы должны быть тише мышей. Идем.
И, словно она тут хозяйка, а он пришел к ней в гости, она уверенно повела его по темному коридору в кухню. Здесь было самое отдаленное от спальни место и самое теплое, наполненное вкусными предпраздничными запахами.
Нонна включила свет, и он не удержался, чтобы не воскликнуть: «Ох ты!» — так ослепительно нарядна она была. Артему показалось, будто она включила сама себя, как большую зеленовато-золотую лампу, залив все вокруг нестерпимым светом. Или будто принцесса наконец-то вышла из своего угла.
— Ух, ты! — воскликнул он, с изумлением разглядывая ее зеленое с золотыми блестками платье, слишком театральное или, скорее, сказочное, не подходящее для обычной жизни.
— Нравится? Ну и отлично! Весь и расчет был — тебе понравиться. И так будет всегда. — Она провела ладонями по круглым грудям, по бедрам, будто проверяя, ладно ли все на ней сидит. — Японский шелк. Мамин подарок к Новому году. Милый, налей мне чаю. Вон на плите чайник, и он еще не остыл.
Постелив на табурет чистый фартук, она присела на самый краешек и начала торопливо глотать чай из большой кухонной кружки. При этом она смешно оттопыривала губы. Темные глаза ее влажно блестели.
«Да она милая, — подумал Артем, — милая и красивая. И нарядная». Только сейчас ему пришло в голову, что нарядной она была всегда, но только этого он раньше просто не замечал.
— Олег Артемьевич пригласил меня на встречу Нового года. Дома я так и заявила: «Встречаю у своего профессора». Провожали меня с почетом, всем семейством. И это все для тебя, мой милый. Я прямо с вокзала в общежитие. Приоделась — и к тебе. Вот — вся тут! С тобой…
Она протянула руку, он склонился над ней и поцеловал. Получилось очень церемонно. Хорошо, что Нонна этого не заметила: запрокинув голову, она вылизывала остатки сахара из кружки и не заметила его великосветского жеста.
Нет, заметила. Ее глаза над кружкой слегка блеснули благодарной улыбкой. Поставив кружку на стол, она, облизывая губы, сказала:
— Ты очень, очень милый. Ты даже сам не знаешь, какой…
Договорить он ей не дал, прижавшись своими губами к ее губам.
— Все, все… — торопливо шепнула она. — Слышишь?
Он ничего не слышал, оглушенный ударами собственного сердца.
— Скорей отойди. И не смотри на меня… — Потом как ни в чем не бывало увлеченно заговорила: — …И всю дорогу он играл на гитаре и пел ужасным таким, скрипучим голосом…
— Кто пел? — спросила Мария Павловна, входя в кухню.