Встревоженная и не совсем еще проснувшаяся, она остановилась у двери. У стола с кружкой в руке сидела девушка, раскрасневшаяся и очень хорошенькая. Откуда она взялась?
— Вы?! — проговорила Мария Павловна, наконец-то узнав Нонну. — Здравствуйте. Извините…
— Здравствуйте. — Нонна очень натурально смутилась и трепеща поднялась. — Я пришла пораньше, чтобы помочь…
— А мне сказали, будто вы уехали…
— Да. Но как я могла не приехать, если обещала?
— Очень мило с вашей стороны. Муж мне сказал.
— Я могу помочь вам, если позволите.
— Вы — гостья, — проговорила Мария Павловна, желая указать непрошеной помощнице ее место в этом доме.
Ее место? Нонна сама знала его, и ее не так-то просто сбить с толку.
— Простите. Я думала… раньше вы мне позволяли…
Ее покорный вид и смущение тронули Марию Павловну.
— Да, да. Ну, конечно. Идемте, я что-нибудь дам вам надеть, нельзя же в таком сказочном наряде.
Они ушли. Исчезли, не обратив на Артема никакого внимания. Все произошло так мгновенно, что он даже не понял, какую победу сейчас одержала Нонна над его матерью и над ним самим. На его губах еще сохранился вкус сахара, а на сердце он ощутил горечь. Будто он в чем-то провинился перед матерью. Почему она ни слова не сказала ему и даже как бы не заметила его присутствия?
Вбежала Нонна в мамином розовом халате, и все горькие размышления рассеялись от одного ее торопливого шепота:
— Милый! Все отлично. — И громко: — Ну-ка, встань, ты сидишь на фартуке. Неси вот эти тарелки…
— Ты похожа на японку.
— Потом, потом. Я всегда буду похожа, на кого ты захочешь. Осторожнее, не урони!
— «И зимних праздников блестящие тревоги!» — продекламировал Олег Артемьевич, входя в столовую, где расхаживали Мария Павловна и Нонна. Озабоченно оглядывая праздничное убранство стола, они все еще что-то поправляли, меняли местами, передвигали, и было видно, дай им волю и время, они никогда не кончат этого своего дела. И только увидев мужа, уже одетого и чисто выбритого, Мария Павловна как бы опомнилась:
— Который час? Как, уже скоро десять?! А мы-то еще и не причесаны…
— Вот видишь, Нонна все-таки приехала, — сказал он жене с тем особым значением, которое понятно только двоим. Нонна сразу сообразила, что у них был разговор о ней и что Олег Артемьевич на ее стороне. Но это она знала и раньше.
— Хорошо, что ты прав, — проговорила Мария Павловна. — Идемте, Нонна.
Они ушли. Явился Артем с бутылками в обеих руках и начал расставлять их. Отец смотрел, как он это делает, и говорил:
— Твой прадед допивался до безобразного состояния. Твой дед почти не пил, он был революционер. Твой отец, как тебе известно, пьет еще меньше и крайне редко. А что будет с тобой?
— Не знаю, — засмеялся Артем. — Наверное, я удался в прадеда: люблю выпить.
— Если любишь, то никогда не станешь пьяницей, — серьезно заметил отец. — Алкоголики ненавидят водку, проклинают ее.
— Следует ли из этого, что любовь предохраняет нас от всех бед?
— Определенно. Она вытесняет все остальные страсти.
Расставив бутылки, они, в отличие от женщин, ни одной минуты не потратили на перестановку и тем более на осмотр результатов их стараний. Отец ушел в кабинет, а сын в свою комнату, переодеваться. Но скоро они вновь встретились в кабинете отца, куда Артем пришел во всем новом, как того требовало предстоящее событие.
Пришел пароход
Остались во всей деревне две старухи, и — прав был бригадир Афанасий Николаевич — не сладко им пришлось в эту первую зиму. Потом-то привыкли. Над деревней, до крыш заваленной снегом, проносились ветры, истошно завывали в голых тополях; протяжно гудел бор; черные смерчи, застилая ясный зимний свет, крутились по белым лугам и вдоль реки. Зима выдалась вьюжливая, снежная, полная тревог и непонятного томительного ожидания, от которого старухи давно, уже отвыкли. Анфиса думала: по семьдесят каждой — какие уж тут могут быть ожидания!
По ночам ей все почему-то вспоминалась большая черемуха, которая росла в дальнем углу огорода, у самого родника. Черемуха была такая старая, что уже давно не цвела.
Отец все собирался ее срубить, да все забывал, а черемуха стояла в стороне, никому не нужная и никому не помеха. Но как-то утром отец пошел в огород, и Анфиса услыхала его удивленный голос: «Глядите-ка, вот так чудо!» И все увидели старую черемуху в цвету. Стоит она, притихшая, и будто ей радостно и стыдно за свои немолодые годы, за свой буйный цвет и тонкий запах нового меда. И сверкают на ней стыдливые слезинки розоватой зоревой росы, а золотые пчелки хлопотливо гудят в цветах…