— Но не без дискуссии, не без конфликта, — сказал я. — А это вызовет вопросы и разногласия, в которых нуждается это место, если ему суждено когда-нибудь начать настоящий прогресс.
— Об этом я и говорю! — закричала Леона. — Теократия могла бы предвидеть это за милю. Поэтому они никогда не позволят даже поставить этот вопрос. Если они заметят какое-то беспокойство в нашей среде, они сокрушат его прежде, чем оно наберет хоть какой-то импульс.
"Об этом я и говорю", — подумал я, но промолчал. Пора было переходить на новый уровень.
— Сокрушат? — сказал я. — Как? Полицейские своим оружием? Застрелят нас? Пускай.
Я услышал общий вздох и нащупал в образах своего сознания след смитовского Лукреция.
— Смерть нам не страшна, — сказал я. — Мы ценим жизнь, но кто из нас боится смерти? Если мы считаем, что так надо, мы можем встать с ней лицом к лицу без дрожи и страха. Всмотритесь в себя и попробуйте сказать, что это не так.
Какое-то мгновение никто не отвечал. Когда прозвучал ответ, это было не возражение.
— А что потом? — на этот раз это был Деклан. — Если мы будем сражаться, на их стороне численный перевес десять к одному.
— Да, на их, — сказал я. — Сто тысяч наших против миллиона их. Но большая часть этого миллиона — женщины и дети, а мы все взрослые. И каждый из нас, неважно, мужчина или женщина, может взять на себя пятерых их мужчин. Мы сильнее, быстрее, умнее. Если дойдет до открытой борьбы, мы можем победить.
— А что потом? — настаивал Деклан.
— Это зависит от того, — сказал я, — насколько упорное сопротивление они окажут, прежде чем смирятся. Что касается меня, я бы не сжалился, увидев, как последние остатки несостоявшегося вида будут сметены до последнего мужчины, женщины или ребенка.
Деклан стоял рядом с Агнессой-Леоной. Суровый и неумолимый вид делал их больше похожими на монашку и священника, чем на жену и мужа.
— Это гнусно и недостойно, — сказал Деклан. — Наше физическое и умственное превосходство не дает нам права убивать их, а равно и вредить им, кроме случаев самообороны. То, что мы можем победить — ужасной ценой, — я признаю. Но перейти от этого к геноциду? Немыслимо! Они все еще люди, они все еще наш народ. Они и мы овцы одного стада, созданные по образу и подобию божьему, что бы ты ни думал, и что бы они ни думали. Отрицай или сомневайся, если хочешь, в существовании бога, но ты не можешь отрицать того, что подразумевается под словами "по образу и подобию" — что человеческая жизнь священна так же, как и наша.
На этот раз я втянул в себя воздух. Я поднялся.
— Я принимаю твое "по образу и подобию" как метафору, — сказал я. — И вот тебе еще одна: "В беззаконии зачат, и во грехе родила меня мать моя". Первородный грех! Всеобъемлющая греховность! Вот во что верят доминионисты. Они верят, что бог избрал их не за их достоинства, а по своей милости. Вот во что они верят, и эта вера привела их на Марс и поддерживает их упорство. И знаешь что? Они правы. Они правда погрязли во грехе. И мы тоже. Мы тоже зачаты в беззаконии и рождены во грехе. Чьем грехе? Нашем! Каждый из нас оказался однажды настолько слабым или жадным, что послал самого себя сюда, в этот ад. Потому мы и достойны презрения, что в глубине души презираем себя сами. Мы погрязли во грехе, как и они.
— Подожди, — сказал Деклан. — Ты сказал, что мы превосходим их, что мы лучше.
— Да, — сказал я. — Лучше. Но не по собственному выбору. Мы лучше, потому что нас сделали лучше, молекула за молекулой в желобе дрекслера. Это милость, которая была нам оказана. Я предлагаю использовать ее и предать обитателей этого гроба повапленного мечу.
Я посмотрел на ряды потрясенных лиц и улыбнулся. Я потерял большую часть из них, но это было неважно. Всегда кто-то остается. И есть много других способов, помимо призывов к мечу.
— Занятие окончено, — сказал я, наблюдая, как Деклан и Агнесса первыми торопятся к выходу. — Я буду здесь опять завтра вечером.
Я сдержал обещание. Пятьдесят семь синтов пришли на эту встречу. Примерно десяток из них был здесь прошлой ночью. Не успел я начать говорить, как распахнулись двери в конце зала, и вошли десять полицейских с оружием, направленным на нас, и болтавшимися на боку шокерами.
— Смерть нам не страшна, — сказал я им и шагнул вперед.