— Да? — удивился Небольсин. — К чему же?
— Анна и Станислав у тебя имеются… Не иначе как Владимир с бантом! — сказал Петушков и, не скрывая зависти, вздохнул. — Ты, говорят, уезжаешь отселе?
— Да, в Тифлис. Генерал Ермолов отозвал.
— Не завидую тебе, Небольсин, прямо даже скажу, страшуся за твою будущую службу.
— Это почему? — остановился поручик.
— А потому, что, как я говорил тебе ранее, этого старого якобинца настигает гнев государев и немилость.
— Откуда ты взял это?
— Знаем. Наслыханы кое в чем, — многозначительно протянул подпоручик. — Уж если такие вельможи, как князь Голицын, высказывают свое неудовольствие по адресу твоего покровителя, то недолго ждать. В Петербурге страсть как возмутился персидскими делами Ермолова Нессельрод, рассказывают, головы его требовал у государя. Он-де и сомутитель и главная причина всему персидскому неблагорасположению к нам.
— Полно, Петушков, молоть вздор. «Голову требовал»… Признайся, сам вот здесь, сейчас сочинил, и на Нессельрода сваливаешь!
— Вот уж и нет! За истину тебе говорю, сам от Голицына слышал, — соврал подпоручик.
— Не пойму, с чего у тебя такая приязнь к этому крепостнику и негодяю объявилась!
Петушков смутился, но, оправившись, поспешно возразил:
— Его сиятельство князь Голицын не негодяй, а из старейшего рода российских бояр происходит, а что касается крепостника, то напоминаю тебе, друг, что сие твое вольнодумство происходит от французских книг и завиральных якобинских идей, кои довели изменников-декабристов до плахи. Крепостное право не отменено у нас, оно существует, им стоит российское государство, и Николай Павлович, наш государь и император, утвердил его за дворянством, — поднимая вверх палец, веско и напыщенно сказал подпоручик.
Небольсин внимательно смотрел на него. В лице и глазах Петушкова было что-то новое.
— А затем, мон шер, я думаю, что сего крепостника и негодяя, как изволишь ты величать полковника, ты невзлюбил только оттого, что он, а не ты владеешь Нюшенькой!
Петушков выжидающе глянул на спокойное лицо Небольсина.
«Он что-то знает!» — мелькнуло в голове Небольсина.
Не меняя равнодушного выражения лица, он небрежно махнул рукой.
— Ну, тут ты, друг Петушков, больше меня должен ненавидеть князя. Ведь ты же любишь Нюшеньку!
Петушков отвернулся в сторону и стал усиленно всматриваться вдаль.
— Что ты там заметил? — разгадывая маневр подпоручика, спросил Небольсин.
— Да вот кумыки, что ли, с Андрей-Аула едут, — сказал Петушков, но Небольсин видел, что никаких «кумыков» у крепостных ворот нет, и уловил злой огонек в глазах Петушкова.
— Мне сказал полковник, что Голицын, а значит и Нюшенька, с ближайшей оказией отъезжают с линии. Вероятно, в Москву? — нарочито спокойно спросил он.
— В Ставрополь через Екатериноградскую, а дальше — кто знает, — ответил Петушков, поворачиваясь к собеседнику.
«Да… он, по-видимому, уже что-то пронюхал…» — решил Небольсин.
— Ну, что ж делать? Им в Ставрополь, мне в Тифлис, а тебе, Петушков, что?
— А мне гнить в этой проклятой дыре, — со злостью сказал подпоручик.
— Зачем же гнить? — пожал плечами Небольсин. — Возьми на себя труд проводить через линию Голицына. Вот тебе будет случай еще несколько дней повидать Нюшеньку… — Он коротко засмеялся и уже другим тоном спросил Петушкова: — Так ты и вправду не хочешь угоститься холодной бузой?
— Не могу, не могу, дел по горло!
— В таком случае, до свидания! — И, махнув подпоручику рукой, Небольсин пошел к дому.
Подпоручик Петушков уже второй раз подходил к помещению, отведенному князю Голицыну, его театру и дворне, и оба раза, так и не решившись войти, возвращался обратно в канцелярию.
Напомаженный, взбитый надо лбом кок, рыжеватые, торчком, усики, бледное лицо и возбужденные, лихорадочно блестевшие глаза выдавали волнение подпоручика. Он приглаживал пальцами волосы на висках, тормошил хохолок и без причины придирался к писарям, усиленно скрипевшим перьями, но успевавшим иронически перемигиваться и перешептываться по адресу Петушкова.
— Где копия отношения начальника левого фланга их превосходительства генерала Розена, которое я дал тебе переписать, анафемская твоя душа? — набросился подпоручик на белокурого, лет тридцати пяти писаря, сидевшего у стола и перочинным ножом чинившего гусиное перо.