— Изволили требовать? — наклоняя корпус и голову, осведомился подпоручик.
— Да, — выпустив клуб дыма, сказал Чагин, поднимая глаза на Петушкова. Юрасовский молчал и пристально, словно впервые увидел, разглядывал подпоручика, а Петушков, чувствуя себя несчастным и жалким, продолжал стоять все в той же смиренной позе.
— Расскажите, подпоручик, как это вы с крепостными водку пили и в обнимку плясали, — вдруг сказал Чагин.
— Не пил… и не плясал, господин полковник, — пробормотал Петушков.
— И пил, и плясал, и чуть по физиономии не получил. — При каждом слове Юрасовский загибал по пальцу.
— Как честный офицер и дворянин говорю — неправда! — срывающимся голосом воскликнул подпоручик.
Но Чагин движением руки остановил его.
— Дрянной вы офицер, вот что должен сказать вам. И не лгите. Нам все известно: и как вы водку хлестали с мужиками Голицына, и как в слободке с маркитанткой и фурштадтскими солдатами отплясывали.
Кровь залила лицо Петушкова.
— Пьян был, извините, ничего не упомню.
— И пить надо умеючи, и веселиться с себе подобными, — наставительно заметил Чагин.
— А он и пил с себе подобными, — ехидно вставил Юрасовский.
Петушков поежился и промолчал.
— Ну так вот, нам следовало бы отдать вас за поношение офицерского мундира полковому суду чести и исключить из офицерского звания за бесчестье, кое вы нанесли армии и дворянам. — Чагин поднялся и, выбив свой чубук, продолжал: — Но, учитывая, что вы еще молоды и глупы, а мы с подполковником, — он трубкой указал на Юрасовского, — виноваты в том, что допустили вас до службы в адъютантах отряда и тем самым не доглядели, мы и решили, — Чагин снова уселся и немного помолчал, — предложить вам одно из двух: либо самому подать рапорт с просьбой об увольнении со службы, либо немедля перевестись от нас в ремонтную или провиантскую роту в Кизляр. Что вам, сударь, наиболее удобно, доложите нам, — попыхивая дымом, закончил полковник.
— Не могу… знать… Сие столь неожиданно и стремительно… — заговорил Петушков. — Позвольте до вечера обдумать.
— Нечего тут думать! — грубо и раздраженно сказал Юрасовский. — Я на месте полковника просто выгнал бы вас с обвинительным аттестатом вон со службы. Решайте немедля! — И он сердито сдвинул брови.
— В… провиантскую службу, — еле слышно пролепетал Петушков.
— Я горовил вам, Сергей Иванович, что он, — Юрасовский пренебрежительно кивнул на Петушкова, — не токмо что в провиантскую, но даже и в фурштадтскую команду согласится! Хорош офицер — из полка да в интенданты!
Чагин встал и официальным, сухим тоном приказал:
— Отправить подпоручика Петушкова в распоряжение майора Гусева для несения службы в Кизляре по провиантской части. И сделать это возможно скорей!
— Слушаюсь, — ответил Юрасовский. — Кого прикажете на его место в адъютанты?
— Как и было говорено, поручика Родзевича. Каково его состояние?
— Уже оправился от раны и через два-три дня может вступить в должность.
— Все отлично! Отдайте о сем в приказе, а вы, — обратился он к Петушкову, — подготовьте дела к сдаче и отправляйтесь к месту новой службы!
— Слушаюсь! — покорно ответил Петушков.
— Да благодарите бога, что полковник, — указал на Чагина Юрасовский, — не захотел позорить гарнизон и выносить сор из избы, а то быть бы вам, сударь, в серой шинели. Ступайте!
Петушков вышел. На душе его светлело. Сейчас он даже радовался такому исходу дела.
«Велика беда, провиантский, в стороне от боя, и жить в городе, да и доходы смогут быть немалые!» — рассуждал он, возвращаясь в штаб.
— У вас гости сидят, уж с полчаса как дожидаются, — встретил Небольсина Сеня, его однолеток и камердинер, сын его кормилицы Агафьи Тихоновны, с детских лет живший вместе с Небольсиным и бывший его наперсником и поверенным.
— Дормидонт? — тихо спросил поручик.
— Он и с ним Савка, вся родня тут, Александр Николаевич. В темноте запоздно пришли. Говорят, очень нужно.
— Спасибо, Сеня. Посиди у ворот. Если кто придет, говори всем, что я в крепости. Приду поздно.
— Слушаюсь, Александр Николаевич.
В комнате сидели двое, оба крепостные люди Голицына — Дормидонт, родной дядя Нюши, и ее двоюродный брат, сын Дормидонта, Савка.
— Что-нибудь случилось? — плотно закрывая дверь, взволнованно спросил Небольсин.
— Ничего худого, батюшка барин. Все как было, только слухи до нас дошли, будто уходить отселе станем. Так ли? Ну, всех это, конечно, обрадовало, только племянница всполошилась. В отчаянности она теперь, руки, говорит, на себя наложу, как уходить будем, — покачал головой Дормидонт.