Внутри сакли сидели четверо: Гази-Магомед, Шамиль, Гамзат-бек и ших Шабан.
— Буюр, Иван, буюр, урус-апчер, — пригласил имам.
Русские поклонились.
— Скажи имаму, Идрис, что я пришел к нему незваным, пусть извинит за это, — обратился к переводчику Небольсин.
— Не понимай такой слов, — виновато улыбаясь, ответил переводчик.
— Я знаю, я скажу… — торопливо перебил его Ахмед и быстро перевел слова капитана.
Гази-Магомед улыбнулся и сделал рукой приглашающий жест.
— Скажи имаму, что так надо, так будет лучше для его гостя Ивана, — показывая на Булаковича, продолжал Небольсин. — Я его друг.
Теперь уже Идрис, поняв сказанное, перевел имаму.
— Друг — это хорошо. Друг, если он настоящий, подобен хорошему кинжалу, не подведет, — садясь, ответил Гази-Магомед.
Все сели, внимательно разглядывая друг друга.
— Скажи имаму, что капитан знает мою матушку, что он лично выкупил меня и что мы как братья, — понимая настороженное внимание хозяев, сказал Булакович.
— Да будет аллах милостив к нему, мы с открытым сердцем встречаем его, — сказал ших Шабан. Гамзат-бек дружелюбно похлопал по плечу капитана.
— Ну, Иван, опять мы вместе и опять за одним столом. Помнишь, я говорил тебе в Черкее, — не горюй, хорошим людям, сильным сердцем и духом, всегда помогает аллах. Так и случилось. Ты опять со своими, не пленный, не солдат… апчер, — трогая пальцами погон Булаковича, сказал Гази-Магомед. — Как жил в Чечне, не обижали тебя? А солдат, раненный в руку, тоже вернулся?
— Не обижали, имам, спасибо тебе. Твое слово всюду оберегало меня: и в Чечне, и в Дагестане…
— А среди русских? — вдруг с лукавой усмешкой перебил его Гази-Магомед.
— Нет… там наоборот. Дружба с тобой, имам, там вызывает недовольство, подозрения…
— Глупые, недостойные люди! — сказал Шамиль.
— Единственный, кто, как брат, встретил, прикрыл меня от подозрений, — это он, — беря руку Небольсина, взволнованно продолжал Булакович.
Оба переводчика, дополняя друг друга, переводили слова прапорщика молча слушавшим мюридам.
— И в крепости остался я только благодаря его заступничеству… ну, помощи, помощи, — пояснил он, видя, как оба переводчика в недоумении посмотрели друг на друга.
— Полноте, Алексей Сергеич, — остановил его Небольсин.
— Нет, милый Александр Николаевич, я должен, должен этому замечательному человеку рассказать все о нас, — так горячо сказал Булакович, что даже и без переводчиков присутствующие поняли смысл сказанного им.
Гази-Магомед внимательно и пристально смотрел на Небольсина. Гамзат-бек удовлетворенно кивал, а ших Шабан негромко сказал что-то.
— Молитвы говорит арабски, — пояснил Ахмед.
— И к тебе, имам, он пришел вместе со мной только потому, что одному мне нельзя было идти… Я хоть и офицер, но был разжалован царем, находился в твоем плену, — Булакович горько усмехнулся, — мало ли что может сделать человек, поднявшийся против своего царя.
Мюриды внимательно слушали медленный, но точный перевод слов Булаковича.
Имам перевел взгляд с Небольсина на прапорщика. Суровое лицо дагестанца светлело, глаза подобрели, он молчал, но чувствовалось, как сосредоточенно думал он в эти минуты.
— Он сделал верно, Иван. И тут твой друг прикрыл тебя, но я не за тем позвал к себе. Скажи нам, ты знаешь, что написал в своем письме Клюге? — Он с трудом выговорил это имя. «Килугэ» — прозвучало оно.
— Да, имам. Нам прочитали его.
Гази-Магомед удовлетворенно кивнул.
— И твой друг тоже знает?
— Да, имам. Я тоже читал это письмо, — ответил Небольсин.
— Так, так, — не спеша проговорил Гази-Магомед. — А ты не сказал мне, что с твоим солдатом… умер, жив, вернулся к своим?
Офицеры удивились внезапному, не имевшему отношения к письму вопросу.
— Он жив, имам. Рука его перебита, пальцы не действуют, и он отпущен вчистую, домой…
— Вчистую, домой, — вздохнул Ахмед. Эти дорогие для каждого солдата слова растревожили его сердце. Он перевел слова Булаковича.
И снова все замолчали.
— Значит, вы оба читали письмо… Ну и что скажете, гости, на предложение Килугэ о моем прибытии в Грозную… — имам помолчал, — о добровольной сдаче русским, о прекращении газавата?..
Ших Шабан испытующе глядел на офицеров; Гамзат-бек резко повернулся на затрещавшем под ним табурете; имам ждал.
Переводчики с тревожным любопытством смотрели на русских.