Из крепости навстречу бежали люди. На валах, размахивая картузами, сновали солдаты.
Грянула крепостная пушка, было ровно двенадцать часов.
Оказия подошла к Грозной.
— Заждался вас, Александр Николаевич. Спервоначалу обеспокоился, да спасибо Алексей Сергеичу, он рассказал, что все господа офицеры могут задержаться…
— А где он сам? — спросил Небольсин.
— Здесь, Они тоже два дня как вернулись в Грозную, — сказал Сеня. — Барыню в Ставрополь отвозили…
— Какую барыню? — удивился Небольсин.
— Генеральскую жену, что… — начал было Сеня, но вошедший в комнату Булакович крепко обнял капитана.
— Ну, все, слава богу, в сборе, — сказал он. — Как ездилось? У вас, кажется, до дела не дошло?
— Не дошло. Имам даже не встретился с отрядом Огарева. А куда вы…
— Наладили басурмана так, что он и от Грозной вспять кинулся, — засмеялся Сеня.
— Полный крах! Но все-таки я не понял, кого вы отвозили в Ставрополь? — глядя на Булаковича, спросил капитан.
— Евдоксию Павловну, по личному поручению генерала Вельяминова, а оттуда ее генерал Го́рголи взял на свое попечение…
— Ничего не понимаю… А где же сам Чегодаев?
Сеня отвернулся, а Булакович с удивлением глядел на Небольсина.
— Как где? Разве вы не знаете, что произошло?
— Ничего не знаю. А что случилось?
— Погиб он… чуть ли не на второй день после вашего отъезда.
Небольсин неподвижно уставился на Булаковича.
— Чеченцы?
— Какой там чеченцы!.. Кабы они, а то кобыла зашибла до смерти, — сказал Сеня и стал торопливо рассказывать ошеломленному Небольсину, захлебываясь от возможности первым поведать эту ужасную новость.
Небольсин посмотрел на Булаковича.
— Очень жаль, что не смог предупредить об этом раньше, — сказал прапорщик, — но… — он пожал плечами, — событие это так взволновало всех, о нем так много говорили, что я был уверен…
— Нет… ничего не знал… Не знали об этом и у Огарева, — с трудом произнес Небольсин.
Сеня тихо вышел из комнаты. Булакович молчал. Небольсин растерянно огляделся и сел на стул.
— А что дальше? — наконец спросил он.
— Уложили в железный гроб, запаяли, отпели… Все были потрясены нелепой смертью…
— А она? — тихо перебил Небольсин.
— Оцепенела… была словно в трансе. В эти часы я мало видел Евдоксию Павловну, но спокойствие ее было трагичным и вызывало опасения у докторов. Я на следующий день должен был уезжать в Моздок, как вы и остальные штабные офицеры, однако вечером меня вызвали к генералу и он оставил меня здесь, поручив сопровождать Чегодаеву в Ставрополь.
— Ничего не знал… И как это во Владикавказе не слышали об этом? — пожимая плечами, сказал Небольсин.
— Эти дни я был возле Евдоксии Павловны, — продолжал Булакович. — Странное, удивительное состояние охватило ее. Говорила спокойно, держалась ровно, отдавала приказания слугам, на лице ни кровинки, а между тем…
— Что?
— Я два раза видел ее плачущей… В первый раз вхожу, а она стоит в саду у дерева, знаете, там толстые такие тутовые, обхватила его руками, плачет… Я тихо-тихо попятился назад, не заметила меня, да, видно, и заметить никого не могла, так безысходна и глубока была ее печаль. Вернулся через час — опять она спокойна, рассудительна, глаза сухие, впечатление такое, словно ничего с нею и не было… А второй раз — это уже когда мы уезжали. Гроб с покойным генералом крепостные люди и конные драгуны еще утром увезли. Ехали мы в дорожном тарантасе. Провожал ее весь здешний бомонд: Вельяминов, Таубе, Пулло, Клюге, конечно, с женами. Офицеры в мундирах, при орденах и касках… Драгунский оркестр играл что-то грустное, словом, на всех легла печать прощания и печали… И даже тут Евдоксия Павловна держала себя мужественно и твердо: ни слез, ничего показного, что обычно бывает в таких случаях на людях.
Поехали мы, остались одни только казаки конвойные. Оглянулась она назад, а Грозная еле видна, как заплачет, как заплачет, закричит, знаете, как деревенские наши бабы с жизнью прощаются…
Я молчу, что могу сказать, да и сам потрясен, понимаю, что наконец-то в ней горе и слезы наружу выбились… Молчу… Знаю, после этого ей легче станет. Иногда только краешком глаза гляну на нее, а она съежилась, собралась в комочек, и то молчит, а то с новой силой, с каким-то отчаянием, плачет… Потом стихла. Замолчала, но слез не вытирала, забыла, видно, про них… Так мы и доехали до первой остановки.
А через шесть дней после выезда из Грозной добрались до Ставрополя…