— Не только отказал, но и не принял нас, русских… князей… Рю-ри-ковичей, — плача пьяными слезами, говорил корнет.
— Мы к его величеству обратились, — с трудом выговаривая слова, дополнял речь брата камер-юнкер, — мы ауди-е-нции просили, мы с братом… русские… исконные князья… род наш, Мещерских, уходит вглубь, в старину… Отказали! К своему государю явиться не можем…
— Потому и отказали, что Рюриковичи… Князья божьей милостью, а не случаем вознесенные, — уставясь на них тупыми, немигающими глазами, сказал Голицын.
Оба Мещерских смолкли, выжидательно глядя на Голицына.
— Много ли нас, родовитых? Голицыны, Мещерские, Кропоткины, Мстиславские… Остальные мелочь, — Голицын презрительно скривил губы, — захудалые князья, жалованные графы, копеечные дворяне. — Он мрачно поглядел по сторонам и продолжал: — Наш род — древний. От Рюрика идет, древнее Шуйских и Вяземских, не чета Матвеевым, Нарышкиным или Толстым.
Голицын выпил бокал вина и неожиданно даже для самого себя проговорил:
— Или Романовым… Они ведь ниже Нарышкиных сидели у Годунова.
Оба Мещерских обрадованно закивали:
— Истинно говорите, князь…
— А что касается Бенкендорфа, то эти остзейские бароны да прибалтийские графы только тем и кормятся, что урвут у двора. Ни земель, ни крепостных, ни поместий. Вот и клянчат, цыганят, пока у власти, — мрачно добавил Голицын.
Татищев, гусар и конногвардеец, хорошо помня 1825 год, не вступали в разговор.
— Так каковы же горцы? Всех этих чеченов, абадзехов и других мы знаем только по письмам да романтическим писаниям господ литераторов, — переходя от коньяка к цимлянскому, спросил Киприевский.
— Люди, как и везде, много хороших, есть и дурные. Любят свои горы, свободу, не страшатся смерти, — вспоминая чеченцев, бившихся за Дады-Юрт, отвечал Небольсин.
— А чеченки? Верно, огонь? — засмеялся Соковнин.
— Не знаю. А что касается разных историй, рассказанных очевидцами, — подчеркнул Небольсин, — то девять из десяти — ложь. Горские женщины ненавидят нас. Они, вместе с мужьями и братьями, бьются до самой смерти, — опять припомнив боевую башню Дады-Юрта и запершихся в ней чеченских женщин, сказал он.
— А Тифлис? Каков город-то? Есть ли русские слободы, есть ли сносная ресторация, наконец, общество, дамы? — поинтересовался Соковнин.
— Он собирается к Паскевичу. Там теперь раздолье для нашего брата, — кивая на Соковнина, сказал Киприевский.
— …Турки разбиты… — донеслось до них из-за портьеры. — Его сиятельство граф Паскевич блистательно заканчивает войну…
— Еще одно «сиятельство» с Гостиного двора. Через год и его сочтут родовитым и в Бархатную книгу особо занесут, — перебил кто-то говорившего о Паскевиче.
«Где я слышал этот голос?» — напрягая память и прислушиваясь, мучительно вспоминал Небольсин.
— Велика храбрость — гнать турок, то ли дело чечены или дагестанцы, — продолжал тот же голос. — Я десяток персюков и турок за одного чечена отдам.
— А что, князь, люты?
— Дикие звери. Ни страха, ни трепета не знают. На штыки идут с криком «алла»… Засучит такая бестия рукава своей черкески и с кинжалом бросается один на роту наших. А есть такие, что в одной руке кинжал, в другой — шашка. Его на штыки подымают, а он норовит кинжалом солдата достать.
— Ах, окаянные!.. Да как же с такими справиться! Как воевать с ними? — раздались возмущенные голоса.
Небольсин, отложив в сторону вилку, жадно слушал голос за портьерой.
— Русская доблесть, господа! Вот видите этот крест святого великомученика Владимира? Получен он мною за жестокий, я бы сказал, редкий и неповторимый по лютости бой в Чечне. Получили мы приказ взять и уничтожить большой аул этих бездельников. Не помню уж, как он назывался, не то Дядя-Юрт, не то Деди-Юрт. Это неважно. Командовал отрядом я. Окружили аул ночью, утром штурм. Три часа бились в рукопашной. Подо мною два коня были убиты. Сломалась шашка, взял другую… руки чуть не по локоть в крови… Уничтожили мы этот Дядя-Юрт, всех перебили, только и у нас потери огромные. Меня за этот бой генерал Вельяминов к Георгию представил, но…
— Что с тобой? — глядя на переменившегося в лице Небольсина, спросил Киприевский.
— Одну, только одну секунду, — умоляюще остановил его Небольсин.
Лицо его стало суровым и напряженным. Он почти касался драпировки, из-за которой слышался спокойно-барский, неторопливый густой баритон.