— Ну, раз «просют», надо идти, — грузно вставая с кресла, сказал Ермолов. — Разносолов тебе не обещаю, но добрые щи, черкасская говядина и соус будут. Эх, жаль, нет со мной моего Короева, осетина-поваренка, ты помнишь его? — спросил Ермолов. — Остался в Тифлисе, побоялся ехать в холодную далекую Москву. Его шашлыки, сациви и осетинские фитджины Мадатов всегда вспоминал. Отменно готовил азиатские блюда Короев! — мечтательно сказал Ермолов.
— А что с генералом? Пишет ли? — поинтересовался Небольсин.
— Кто? Валериан? Редко, но пишет. Этот гусар мастер в духанах да в боях, а писать — не его удел. — Ермолов тихо добавил: — Неважно он живет. Кляузы на него ханы карабахские возводят, а Паскевич рад. Определил его «по армии», то есть в резерв, в запас, а суды да кляузники и пользуются этим, особенно Корганов. Ты помнишь такого по Тифлису?
— Ванька-Каин? — спросил Небольсин.
— Именно он. В большой чести сейчас этот жулик у графа Паскевича, — язвительно протянул Ермолов.
В небольшой скромной столовой было уютно и чисто. Стол, шесть стульев, широкий с поручнями стул для хозяина, на подоконнике ваза с полевыми цветами.
Небольсин вспомнил, как офицеры на Кавказе добродушно за глаза подтрунивали над Ермоловым за его страсть к цветам. Хозяин уловил его взгляд.
— Люблю, старый солдат, цветы. У меня ведь две слабости было в жизни: цветы и женщины, хотя и они — цветы. От второй отвык, а вот их, — он указал на вазу, — до гроба любить буду.
— Алексей Петрович, их высокородие Семен Егорович пожаловали и барыня Булакович приехали, — доложил появившийся в дверях тот самый солдат, что встретился Небольсину на улице.
— Хорошо, проси сюда. Люблю точность, а особенно у дам, — кланяясь входившей в столовую уже немолодой, полнеющей женщине, сказал Ермолов.
— Вдова генерала и мать офицера. Привычка — вторая натура, — подхватил, показываясь за нею, худощавый полковник с подстриженными седеющими баками, с Владимирским крестом в петлице.
— …Разжалованного в рядовые, — со вздохом проговорила гостья и поцеловала в лоб склонившегося к ее руке Ермолова.
— Знакомьтесь, господа, штабс-капитан Небольсин. Не имея детей, почитаю его за сына и люблю, как родного. А это, Саша, вдова генерал-майора Булаковича, Агриппина Андреевна, мать доблестного сына, гвардии поручика Измайловского полка, разжалованного в солдаты по делу четырнадцатого декабря.
— И сосланного на Кавказ в один из линейных полков рядовым, — стараясь быть спокойной, добавила Булакович.
— А это — мой добрый друг и однокашник по французскому походу полковник Олшанский.
Небольсин поклонился.
— А теперь, милые гости, за стол. Посмотрим, что приготовил нам Леонтьич, каково цимлянское, присланное с Дону. Ты, Саша, садись возле Агриппины Андреевны, у нее к тебе, как мне кажется, есть дело.
И Небольсин понял, что его приезд к Ермолову не был неожидан: «Однако он хорошо осведомлен обо всем».
Разговор тек свободно и непринужденно. Было видно, что за столом сидели люди, давно знавшие друг друга, одинаково мыслившие и не очень облагодетельствованные новым царем. Говорили о введенных Бенкендорфом в петербургском обществе порядках, о салоне Зинаиды Волконской, о только что прошедших в Москве маневрах. Часто упоминались имена Пушкина и Вяземского.
— А знаешь, Саша, Александр Сергеевич в Тифлисе случайно встретил нашего Саньку Елохина, — Ермолов широко и добродушно улыбнулся. — Хорошо живет унтер, женился, обзавелся домом, садом… Не забыл меня, старый пьяница, слезно просил Пушкина навестить меня… да и тебя помнит. Пушкин забыл твою фамилию, но точно помнит, что Санька наш каждую субботу в церкви поклоны кладет и свечи жжет за здравие двух рабов божьих — Алексия, — он указал на себя, — и Александра — сиречь тебя.
— Елохин честный, хороший человек, — сказал Небольсин.
— Настоящий солдат, настоящий русский… Выпьем, друзья, за здоровье нашего старого боевого товарища Елохина, — поднимая бокал, предложил Ермолов.
Все четверо выпили.
Обед был простой, но обильный и сытный. Соленые грузди, моченые яблоки, вяленая вобла, маринованные помидоры и великолепная шемая, истекавшая золотистым жиром, были закуской, а вино, отличное красное искрящееся цимлянское, отставной солдат то и дело подливал в бокалы гостей.
О Кавказе не говорили, и Небольсин понял, что Алексей Петрович делает это намеренно, оставляя разговор о Кавказе на последние минуты обеда.
Госпожа Булакович несколько раз внимательно вглядывалась в Небольсина, и чувствовалось, что она намеревается о чем-то поговорить с ним.