Имам не рассчитывал на легкий захват Внезапной, отлично понимая, что русские своевременно будут предупреждены и лазутчиками, и торговцами-горцами. К тем не, менее ошибка чеченского Суаиба-эфенди сделала бессмысленным весь план удара по русской линии.
— Как же ты, Суаиб-эфенди, человек опытный и сведущий в военных делах, так неосторожно повел своих людей через Гудермес, который, как все знают, занят русскими?
— Нас подвела непогода, имам, и темная ночь. Мы пошли по плохой дороге, желая скорее прибыть сюда…
— Вас подвела жадность и неподчинение приказу имама, — холодно возразил ему Шамиль. — Вы, чеченцы, считаете себя людьми свободными, имеющими право поступать так, как сами находите нужным.
— Имам, — не отвечая Шамилю, лишь исподлобья взглянув на него, сказал Суаиб, — что говорит Шамиль, о чем ведет речь?
— О том, Суаиб, что ты, вместо того чтобы сейчас же по получении нашего приказа вести чеченский отряд сюда, к Андрей-аулу, повел его к русскому лагерю возле Гудермеса, где стояли казаки и их кони. Вы ослушались нашего приказа из жадности, желая отогнать ночью табун, и вот что получилось, — поднимаясь с места, сказал Гази-Магомед. — К крепости вы пришли позже всех, когда стало совсем светло и когда русские уже были извещены о нашем приходе. В погоне за добычей вы наткнулись на казачьи посты, были обнаружены, обстреляны солдатами и атакованы казаками. Сколько человек ты потерял в этом ненужном бою?
Суаиб, тоже поднявшийся с места, отвел глаза в сторону и неуверенно произнес:
— Человек восемь или десять…
— Говоришь неправду перед лицом имама, — оборвал его Шамиль. — Не лги, Суаиб, и помни, что у нас божий суд вершится на острие шашки.
Суаиб вспыхнул, хотел что-то возразить.
— Сколько напрасно погублено правоверных душ в эту ночь, Суаиб? — тихо, но так выразительно спросил Гази-Магомед, что чеченцу стало не по себе.
— Девятнадцать, имам, и еще семь ранено. Я велел отослать их в…
— Кроме того, Суаиб, русские сейчас по всей линии встревожились и ожидают нас.
Гази-Магомед вплотную подошел к нему.
— Чего ты заслужил, Суаиб, подведя наше святое дело и мюридов, сражавшихся за него?
Суаиб низко опустил голову. В сакле было тихо, и лишь издалека редко-редко доносились выстрелы.
— Всего, что ты скажешь, имам. Я виноват, накажи меня, как знаешь…
— Передай свой отряд Ташову-хаджи, прикажи людям слушаться его беспрекословно, а сам, — Гази-Магомед твердым взглядом смотрел на Суаиба, — без кинжала и папахи двое суток молись аллаху за души мюридов, погубленных тобой, затем вернись в отряд и своей шашкой, обагренной русской и своей кровью, смой грех перед аллахом и нами. Иди! — сурово закончил имам.
Двое тавлинцев вышли вместе с Суаибом из сакли. За ним вышел к чеченскому отряду и их новый командир Ташов-хаджи.
Гази-Магомед, не обращая внимания на молчавших людей, произнес молитву но убиенным мюридам. А за аулом, то смолкая, то вспыхивая, раздавалась ружейная пальба и рвались гранаты.
— Введите пленных, — наконец сказал Гази-Магомед, снова садясь за стол.
— У русских беспорядок. Из крепости бьют пушки, солдаты прячутся возле стен, боятся выйти в поле. Наши молодцы сильно побили нечестивых… — довольным голосом начал Хамид из Тилитля, командовавший передовым отрядом, атаковавшим Внезапную.
— Какие у нас потери? — остановил его Гази-Магомед.
— Еще не подсчитано, но несколько праведников, защитников истинной веры, ушли к аллаху от рук гяуров… Особенно много от пушек, провались они вместе с русскими в джехенем, — уже несколько иным тоном продолжал Хамид.
— А у них? — показывая в сторону крепости, спросил имам.
— Множество. Одних голов отрезано у убитых свиноедов двадцать две, — похвастал Хамид.
Гази-Магомед поднял брови, его лицо, и без того суровое, помрачнело.
— Кто приказал отсекать мертвым головы?
— Я, имам. Так всегда делалось в горах, — удивленно ответил Хамид.
— Осквернять убитых в бою, даже если это гяуры, дело нечестное, годное только для разбойников и трусов. Воины ислама, защитники и проповедники шариата не могут уподобиться собакам-шиитам, которые поступают так. Только иранские сарбазы рубят головы мертвым и этим оскверняют себя. Запомните все, — сказал имам, обращаясь к почтительно слушавшим его мюридам, — пророк никогда не поступал так с врагами. Он сражался с живыми, он убивал их в бою, но не осквернял трупов, не издевался над беззащитным трупом противника. Пусть это будет последний раз, братья.