— Здравствуй, ваша блахородия, — кланяясь, сказал он. — Абу-Бекир ага-бен-Салим говорит, ишто… — Он подумал и, найдя нужное слово, повторил: — Ишто ты, ваша блахородия, есть гость яво, так имам приказал. Имам Гази-Магомед, да будет аллах яво любит, гово́рил — «эта русска офицер — моя гость… Яво обижат, яво плохо делат нелза».
Булакович слушал переводчика, внимательно вглядываясь в его лицо.
— Скажи старшине, я благодарен имаму и его помощникам. Я всегда буду другом горцев и никогда не забуду этих людей.
Старшина и другие горцы молча и дружелюбно закивали.
— А ты кто сам, откуда знаешь русский язык? — поинтересовался Булакович.
— Казански татар я. Русски солдат шесть годов служил… Лексей Петрович добре знал… — словоохотливо отвечал переводчик. — Потом горы бежал, имам переводчик стал…
— А почему бежал?
— Нада била… Мине фитфебел и ротный кажины день морда били… Кутузка сажали… свинином кормили… розги били…
— А за что такое?
— Ты, гово́рит, татарски лопатка, вор, афицерски вещи украл, а я, ваша блахородия, никогда дома чужой палка не брал, чисты был, а тут — вор… И кажны бьет, ругается, а за што? Не знаю…
— И сквозь строй гоняли?
— Нет, я бежал… Вовремя ушла, а то — пиропала голова… — вздохнув, сказал переводчик.
— Как тебя зовут?
— Ахмед. Мой деревня близко Казань стоит… Маленьки дочка, малчишка тоже ест, — рассказывал переводчик.
Старшина и горцы терпеливо ждали, и Булакович, обращаясь к старшине, спросил:
— Как будет поступлено со мной и что сделают с пленными солдатами?
— Пусть сначала наш гость поест с нами, а уж потом мы поговорим обо всем, — предложил старшина.
— Спасибо. И если можно, помыться…
Переводчик что-то крикнул. Из передней вышла одна из ранее прислуживавших женщин, поставила перед русским таз и стала поливать ему на руки, затем на голову и шею из глиняного широкогорлого кувшина. Хозяева учтиво ждали, и, только когда пленный сел рядом с Хусейном, все не спеша принялись за еду.
— Ахмед, поблагодари хозяев за обед, за доброе отношение ко мне, — попросил Булакович, глубоко взволнованный вниманием хозяев.
— Имам приказал… Шамиль-эфенди сказал, что ты не пленник, гость. А у нас, ваша блахородия, гость аллах дает, — перевел татарин слова старшины.
Все снова стали есть хинкал, обмакивая густо наперченные куски теста в чесночный настой. Булакович впервые ел это горское блюдо, но ему, голодному и усталому, все: сыр, и жареное мясо, и крутой хинкал — показалось божественным.
— А что с солдатами? — вдруг спросил он. — Их накормят? Ведь они ничего не ели в дороге.
— Солдаты — пленные… Их кормят два раза в день — утром и вечером. Когда стемнеет, им дадут поесть, — равнодушно ответил старшина.
— А что будет с ними? — переставая есть, спросил Булакович.
— Кто знает ремесло — будет работать; кто стреляет из пушек — поступит в артиллерию имама, а кто ничего не умеет, того заберут в горы помогать старухам и бабам, — перевел Ахмед слова старшины и добавил от себя: — Деньги за них возьмут, если кто их захочет выкупить. Русские иногда выкупают пленных.
Разжалованный повел плечами. Кто заплатит за этих нищих солдат? Он вспомнил свою мать, которая, конечна, сделала бы все, чтоб выкупить его. Но разве могла она знать, где находится ее сын?
— А велик выкуп? — поинтересовался он.
— Разный. И десять золотых, и тридцать. За солдата, не знающего ничего, — десять серебряных туманов, за офицера — пятьдесят, — сказал кадий.
— А сколько за меня?
Горцы дружно засмеялись, и даже Ахмед прикрыл ладонью улыбающийся рот.
— Чего смеетесь? Или я ничего не стою? — удивился Булакович.
— Я говорил — ты гость имама. И если имам захочет, ты или навсегда останешься с нами, или просто уедешь обратно к русским. За гостя мы денег не берем, — уже серьезно пояснил кадий.
Только теперь Булакович понял, как опасно быть «гостем» имама Кази-муллы.
Прошло двое суток. Видимого надзора за пленным не было, но Булакович чувствовал, что за каждым его шагом следят. Жил он вместе с Ахмедом в боковушке сакли старшины, холодной, с низко нависшим потолком и земляным полом. Здесь все жили так, неуютно, очень бедно и до того неприхотливо, что наблюдательному «гостю» вся жизнь аула казалась дикой и темной. Все было однообразно, сурово и примитивно. И утренний призыв муэдзина, и постоянная возня женщин по саклям, и мычание скота, возвращавшегося с выгона, и босые оборванные ребятишки, и косые взгляды мрачных стариков, неприветливо поглядывавших на русского.