Второй: у взрослого примата сформирован стиль общения и самоконтроля. В стае для нормальной жизнедеятельности требуется лишь коллективное сдерживание немногих избыточно-агрессивных особей. Но бюрократия также целенаправленно ломает и этот механизм. Она запрещает коллективное сдерживание и вместо него вводит регламент санкций, который работает безобразно плохо. При этом бюрократия регламентирует и ограничивает те контакты, которые необходимы для психического здоровья людей.
— Коллективное сдерживание — это что? — поинтересовался Штеллен.
— Это практика, сохранившаяся в отдаленных деревнях: если какой-то задира слишком агрессивно ведет себя, то жители набьют ему морду. Могут серьезно покалечить.
— Док, ты считаешь такой самосуд правильным?
— Я считаю: это правильнее, чем запрет, благодаря которому некто может безнаказанно терроризировать людей. Бюрократия выращивает социопатов в школе и поощряет их к дальнейшему насилию во взрослой жизни. Это нечеловеческое использование людей.
Штеллен раздраженно похлопал ладонью по колену.
— Знаешь, док, цивилизация рождается вместе с монополией государства на насилие.
— Тогда, — ответил Эбо, — ваша цивилизация родилась мертвой. Ведь в реальности ваше государство не имеет монополии на насилие даже в тюрьме, не говоря уже об улице.
— Вальтер, док прав, — встрял Тарен. — Вспомни стерву Клариссу в Вольфергем-кастл.
— Клариссу? — переспросил полковник. — Ту, которая мечтает посадить хиппи в тюрьму, контролируемую иерархией уголовников?
— Вот-вот, — майор-комиссар покивал головой. — Видишь, как все укладывается в схему.
— Ладно, док, — проворчал Штеллен, — а что ты говорил про ограничение контактов, которые необходимы для психического здоровья?
Юхан Эбо удивленно развел руками:
— Друзья, это элементарно. Отношения между взрослыми и детьми. Отношения между взрослыми разного пола и возраста. У приматов это строится на прямых контактах, и в частности — на тактильных контактах. Прикосновение. Поглаживание. Универсальные тактильные сигналы, они позволяют человеку найти взаимопонимания с шимпанзе или гориллой на интуитивном уровне. И уж тем более — найти взаимопонимание с другими людьми, даже говорящими на незнакомом языке. Если вы лишите примата тактильных контактов с себе подобными, то он впадает в депрессию. С какой целью бюрократия регламентирует тактильные контакты и криминализует контакты вне регламента?
— Док, ты сейчас о сексе говоришь? — спросил Тарен.
— В частности о сексе, — ответил Эбо. — Если какой-то инопланетянин прочтет сборник законов и регламентов о сексе и эротике, то решит, будто секс — это такое колдовство, запрещенное господствующей церковью и преследуемое по схеме охоты на ведьм. С каждой новой цифровой технологией слежки расширяется поле этой охоты. Даже за безобидные эротические картинки на компьютере владелец подлежит аутодафе. Мне довелось исследовать судебный материал по поводу японских эротических комиксов.
— Вероятно, — предположил Штеллен, — там были изображения малолетних.
— Там, — сказал Эбо, — были условные картинки вымышленных персон. Говорить об их совершеннолетии — бессмысленно, как о совершеннолетии пиктограммы на дорожном указателе. Впрочем, мы слишком удалились от ключевой темы тактильных контактов. Вернемся к этому. По мере экспансии цифровых технологий бюрократия все сильнее регламентирует тактильные контакты и все жестче карает за контакт вне регламента. Запреты множатся быстрее, чем можно прочесть их, и порой имеют обратную силу. За сегодняшнее действие человеку грозят санкции по закону, который появится завтра — о харрасменте, педофилии, сексизме или шейминге. У людей возникает индуцированная тактилофобия: страх прикасаться к другим людям, плюс антропофобия: страх прямого общения с другими людям. Это невроз, переходящий в биохимическую патологию…
Тут психоаналитик прервал свою фразу и махнул рукой: — Впрочем, это детали. В плане нашей темы важно, что у бюрократии контроль над людьми уже не метод поддержания какого-то порядка в обществе, а метод выживания вредного паразита, который встраивается между компонентами общества и замещает здоровые связи — дефектными, выкачивающими ресурсы при каждой транзакции. Мы вернулись, заметьте, к концепции кибюрархического субмодерна, как болезни.
— Подожди, — сказал Тарен, — надо разобраться. Значит, по-твоему, кибюрархия — вроде паразита, которым цивилизация заразилась на уровне модерна и из-за которого она не добралась до постмодерна, вместо этого провалившись в субмодерн. Так?