18
Дела задержали Кули в Баку. Он получил в типографии дополнительную пачку еще сырых листовок, встретился с Азизбековым, рассказал ему о настроении рабочих, получил последние наставления, как проводить забастовку, и освободился лишь в конце дня. Тут только Кули вспомнил о празднике и подумал с огорчением, что домой ему приходится возвращаться с пустыми руками. Он представил, как откроет дверь и встретится взглядом с голодными ребятишками.
«Нужно что-то предпринять, нужно достать денег, — думал Кули. — Но где? Нельзя же попросить у бакинских товарищей: ведь каждый из них сам едва концы с концами сводит».
После некоторого колебания Кули решил зайти к своему двоюродному брату. Не виделись они давно, встретились очень сердечно. Кули тут же повели к столу. Он был голоден, с жадностью набросился на еду и, откладывая неприятный разговор о деньгах, изредка посматривал на двоюродного брата. Тот, должно быть, уловил тревогу Кули, сказал:
— Ты уж, брат, не торопись домой. Уже поздно, идти тебе далеко, да и не стоит нарушать законы гостеприимства. Оставайся-ка ночевать, а утром, бог даст, в путь. А детям твоим мы приготовили в подарок плов, возьмешь с собою.
После этого Кули, конечно, не мог заговорить о деньгах.
На другой день рано утром Кули положил в мешок прикрытую тарелкой медную кастрюльку с пловом и попрощался с родственниками. К полудню он добрался до поселка.
На площади царило большое оживление. Старики чинно сидели на каменном помосте перед мечетью и перебирали четки. Молодой сменщик Кули окликнул его и потащил смотреть бой баранов, разыгравшийся перед мелочной лавочкой. Бараны бодались яростно, их крепкие, закрученные рога глухо стучали. Зрители свистели и улюлюкали.
— Ну-ка, мой серенький, ну-ка дай ему! — исступленно кричал один из зрителей. — Ну-ну, еще, еще!
Серый баран, очевидно, не понимал чувств своего хозяина и пугливо отбегал от наседавшего врага.
Невдалеке стравливали собак. Огромные кавказские овчарки сильно тянули за цепь своих хозяев, грозно рычали и свирепо скалили зубы. Но вот в отчаянном единоборстве схватились два волкодава.
— Ай, молодец, черномордый! Ай, милый, ай, молодец! — торопливо приговаривал рабочий в старенькой куртке.
Тут же, на площади, показывали свою отвагу и боевые петухи. Окровавленные и обезумевшие, кидались они друг на друга, забивая до смерти более слабых и менее выносливых. Петушиный бой привлек особенно много зрителей. Вот один из болельщиков берет в руки окровавленного победителя и, поглаживая его, горделиво говорит:
— Такого петуха нигде не найти. Не шутка — я его кормлю молотым перцем и кишмишем.
— А сам голодаешь, гляди-ка, брюхо как подвело!
— Эге! — торжествует владелец петуха-победителя. — Твой-то заморыш осрамился, вот ты и убирался бы отсюда! Ха-ха-ха…
Петухи присмирели, а хозяева распетушились, и вот уж на площади не петушиный бой, а кулачный. Дерущихся окружают любопытные, стоят глазеют…
Кули, проходя через площадь, тягостно вздохнул.
Перед управлением промысла тоже собралась немалая толпа. Местный учитель громко читал прокламацию. Кули остановился, прислушался и улыбнулся. Все в порядке: Ибиш дело сделал, молодец!
Учитель закончил чтение. Подходили все новые и новые люди. Грамотных среди них не оказалось, и учителя попросили снова прочесть листовку. Он охотно согласился.
Учитель умолк, слушатели тоже еще некоторое время молчали. Но вот толпа стала разбиваться на группы, раздались негромкие, задумчивые, серьезные голоса рабочих.
— Правдивые слова. А? Что скажешь, брат?
— Да уж писал-то кто-то из наших и написал все в пользу бедняков. К умному слову только дурак не прислушается.
— Правильно, товарищи! — вмешался Кули. — Очень правильно говорите. Не выйдем на работу — и баста!
Громкие голоса привлекли внимание Мусы. Он подтолкнул пристава, и они медленно направились к толпе.
— Сейчас начнут, — зло сплюнул один из рабочих.
— Пусть попробуют…
Все сбились теснее друг к другу и замолчали. Муса приблизился и нарочито бодрым голосом поздравил рабочих с праздником Новруз-байрам. Ему ответили угрюмо и нестройно. Муса сплел пальцы, скорбно закатил глаза:
— Мне сказали, что какие-то безбожники распространяют бунтарские бумажки. Хотят ввести вас в заблуждение.
Толпа глухо заворчала и опять враждебно умолкла.
— Я на вас не обижаюсь, — продолжал Муса, — вы темные люди, но меня удивляет наш уважаемый учитель: да разве хорошо читать такую нелепицу бедным людям?