И вот однажды, когда они проходили мимо кладбища, Нина сказала:
— Я отнимаю у тебя слишком много времени, Мустафа… Столько для тебя беспокойства!
— Что ты, Нина, что ты! — запротестовал он. — Какое беспокойство! Я всегда готов… Я рад… счастлив!
— Значит, ты всегда будешь провожать меня?
— Пока жив, нас с тобою никто не разлучит.
Нина с радостью заглянула ему в глаза:
— Никто?
— Только могила! — И Мустафа кивнул в сторону кладбища. Потом, чуть подумав, добавил: — Или тюрьма.
— Тюрьма? — ужаснулась Нина. — Нет, я этого не допущу! — И Нина инстинктивно прижалась к Мустафе, как будто и в самом деле его вот-вот отнимут у нее.
Мустафа порывисто обнял ее и крепко поцеловал.
Она отшатнулась.
— Что ты! Нас могут увидеть!
— Ну и пусть, пусть! Я хочу, чтобы это все видели! Я люблю тебя, с первой встречи люблю!
— И я… — тихонько призналась Нина и снова приникла к нему. — А почему же тюрьма?
Мустафа в упор посмотрел на девушку и сказал торжественно:
— Я не распоряжаюсь собой, Нина. Моя жизнь принадлежит революции.
Он думал, что она рассердится, станет его разубеждать, а она с кроткой улыбкой проговорила тихо:
— Я знаю… И за это еще больше люблю тебя…
Таких слов Мустафа не ожидал от нее, и ему сделалось необыкновенно хорошо.
— Ну а если меня все же арестуют, — спросил он, — что будешь делать?
Нина гордо вскинула голову, глаза ее блестели.
— Я займу твое место! — сказала она тем приподнятым тоном, каким только что говорил он.
Мустафа был потрясен. Молча он обнял девушку, прижал к своему сердцу и задубевшей от мозолей ладонью стал гладить по ее мягким, пушистым волосам.
А она спрашивала:
— Что надо делать? Я готова на все. Твое дело — мое дело!
О таком счастье Мустафа и не мечтал. Прикасаясь щекой к волосам любимой, он думал: «Молодец Павел! Какую отважную дочь воспитал!»
В этот вечер они долго гуляли вдоль ограды кладбища. Было холодно. Дул резкий северный ветер. Пустынно и мрачно было вокруг. Но они этого не замечали. Им было удивительно хорошо. И петлявшая между вышками, пропитанная нефтью дорога, и убогие, пропыленные кусты, и покосившиеся, полуразвалившиеся домишки — все, все казалось им необыкновенно красивым и поэтичным.
А на другой день Мустафа узнал, что Нина заболела и не вышла на работу. Что с ней? Этот вопрос терзал его неотступно до конца смены. И как только заревел гудок, он кинулся бегом к заветной хибарке. Подтвердились худшие его опасения: Нина простудилась вчера на ветру и лежала с воспалением легких.
Мустафа присел на табуретку рядом с постелью и, не сводя глаз с больной, жалко и виновато улыбаясь, говорил:
— Пустяки, Нинок! Не такая уж страшная это болезнь, не волнуйся. Полежишь с недельку и встанешь… — Но дрожащий голос выдавал его. Он сам не верил в то, что говорил.
Когда выходил из хибарки, у него подкашивались ноги. Изо всех сил стараясь не выдать своего волнения, сквозь зубы спросил старика Павла:
— Может быть, позвать опытного врача из города?
Старик стал его успокаивать:
— Да ты не волнуйся, сынок, Христа ради. Все обойдется. Вот питание только особенное нужно…
— А может быть, у вас денег нет, а? Я могу помочь. Ведь не чужой, не посторонний… — И Мустафа проворно стал шарить в карманах.
Старик схватил его за руку.
— Не в деньгах дело. Достать то питание негде, вот беда! Нутряное свиное сало нужно. Доктор велел в течение месяца это сало давать Нине по три столовых ложки в день. Самое, слышь, надежное лекарство. А где его взять? В Азербайджане ведь свиней не разводят и свиного сала не едят. Вот она штука какая…
Мустафа слушал с напряженным лицом, как будто преодолевал нестерпимую боль, и старался казаться спокойным. Выслушав, молча вышел и чуть не бегом кинулся в мясную лавку. Тут он отозвал мясника в сторону и тихонько попросил:
— Будь другом, раздобудь мне свиного нутряного сала.
Мясник выпучил глаза:
— Свиного? Ты что, белены объелся? Или смеешься надо мной?
— Пожалуйста, молчи. Мне до крайности нужно.
— Пусть язык у тебя отсохнет! — закричал мясник. — Да как ты осмелился говорить о таком в доме мусульманина?! Подумать только — захотел свиного сала! Вот результат пребывания в Сибири! Ты гяуром стал! Что теперь скажут люди о моем доме?! Позор!
Мустафа с опаской оглянулся. К их разговору уже прислушивались покупатели. Нехорошо!