Старик глубоко вздохнул:
— Глаза у меня совсем испортились. Да и память… Теперь вот вспомнил… Верно, хороший малый. И, вишь ты, оратор! Хорошие слова говорит!
Речь Гамида разбередила сердца. Равнодушных в толпе не было. Площадь перед газанханой, если взглянуть на нее сверху, напоминала муравейник. Голоса перекрывали один другой. Вот выделился визгливый голос Абдулали. Расталкивая толпу, он энергично протискивался к перевернутому котлу, высоко держа руку.
— Пропустите! — надрывно визжал он. — Я речь хочу говорить!
Наконец ему удалось привлечь внимание присутствующих. Гвалт поутих, и вскарабкавшийся на котел Абдулали крикнул:
— Нельзя! Нельзя, говорю, бастовать! Наши требования, вот увидите, не будут выполнены! И работы нас лишат. А как жить? Как жить, спрашиваю?
— Хозяйский холуй! — выкрикнул кто-то из толпы.
И понеслось:
— Трус!
— Не запугивай!
— Все равно не житье!
— Вон отсюда, головастик!
— Дружных никто не сломит!
Но Абдулали опять перекричал всех:
— Вы что, забыли про прошлую забастовку? Забыли, чем тогда кончилось? Делаете все, что в башку взбредет, а потом кулак сосать!
— Заткнись, кобыла паршивая!
— Это вы с Касумом нас предали!
— Столкните его, он хозяйский шпик!
Сильная рука Усатого аги сбросила Абдулали с импровизированной трибуны.
— Товарищи! — Усатый ага возвысил голос. — Если мы все будем дружны, то непременно добьемся победы. Нам не капиталисты страшны, а такие вот, как Абдулали, — трусы, дезертиры, хозяйские наушники.
И снова взрыв выкриков:
— Долой предателей!
— К черту трусов!
— Пусть не забывают судьбу Касума!
Абдулали напугался. Он бы уж и рад исчезнуть, да куда денешься? Толпа клещами сдавила его — не повернуться. «И убьют, убьют, — думал он. — Касума убили, и меня убьют». От страха у него пересохло во рту. Скрыться, во что бы то ни стало скрыться! И он изо всех сил заработал локтями.
Выбравшись в задние ряды, Абдулали передохнул. «Что нужно этой разъяренной толпе? Почему эти люди не хотят покориться тем, у кого власть? Неужто они не понимают, что плетью обуха не перешибешь? Это Мустафа всех взбаламутил! И невесту у меня отбил… Надо сообщить Шапоринскому о том, что тут происходит. Пусть вызывает полицию».
А с трибуны неслось:
— Знайте, что своих прав вы можете добиться только сами! Когда мы вместе, мы непобедимы! Сегодня мы должны показать свою силу. Есть добрые вести. Рабочие соседних промыслов тоже сегодня начинают забастовку. Нам нечего бояться!
Стоявший на лестнице резервуара Павел крикнул:
— А кто боится?! Мне вот шестой десяток доходит, а я готов идти хоть в огонь, хоть в воду. Кто не пойдет за мной, тот не мужчина!
Горячие слова Павла вызвали бурные возгласы одобрения, и толпа не сговариваясь хлынула с площади на улицу поселка. Впереди оказался Гамид. Над его головой вдруг вспыхнуло красное знамя.
— На соседние промыслы!
— Пусть присоединяются!
— Сообща, сообща!
Этот призыв — «сообща», «дружно» — то и дело выкрикивался в толпе. Рабочие начинали понимать, что их сила — в единстве. Вон откололась было небольшая группа рабочих, и тотчас им закричали:
— Куда? Как не стыдно!
И группа примкнула снова к толпе.
— Товарищи, не расходитесь! Вместе, вместе! — кричал Гамид.
И его слушались.
Как-то сама собой образовалась стройная колонна. Где-то в глубине ее возникла песня:
То там, то тут раздавались возгласы:
— Да здравствует единство рабочего класса!
— Да здравствует свобода!
— Вперед, без страха и сомненья!
— Кто отстанет, у того нет чести!
— Будем биться не на жизнь, а на смерть!
Огромная колонна запрудила всю улицу, на повороте натолкнулась на хозяйский фаэтон. Шапоринский, бледный, испуганный, стоял в рост, без шляпы. Он, видимо, надеялся «образумить» рабочих.
— Друзья мои, — обратился он к тем, кто был в первых рядах, — неужто опять? Вы же помните, чем кончилась та забастовка… я никому не хочу зла, но… Стране нужна нефть, и правительство не допустит…
Ему не дали договорить:
— Мы требуем восьмичасовой!
— Вы нас за людей не считаете!
— Зарплату повысить!
— Живем в собачьих условиях!
— У нас даже воды настоящей нет!
Рабочие плотным кольцом окружили фаэтон. Возбуждение нарастало с каждой минутой. Кажется, они готовы были разорвать на части этого упитанного, круглолицего, с приплюснутым носом человека. А Шапоринский изо всех сил старался скрыть страх и овладеть вниманием окружавшей его толпы. Разыгрывая из себя добряка-благодетеля, он шутил: