Линда первый раз ехала на машине до Афин. Ей несколько раз пришлось туда смотаться по поводу выколачивания из греков признание своего диплома о высшем образовании, но тогда было на поезде и ночью. Ничего не было видно, она почти всю дорогу не спала, и бока её тёрли нары – эдакие несуразные трёхэтажные сооружения по размеру гораздо уже размаха её тазовых костей, нагло именуемые работниками железнодорожного транспорта «кревати». Зато теперь всё видно и шикарно видно. Рыбачьи баркасы на море со, сваленными в кучу разноцветными рыболовными сетями, зелёными, жёлтыми, всякими. У каждой «варки» своё имя, и у каждой женское. Видно так принято у рыбаков: давать лодкам имена любимых, чтоб легче было промозглой ночью тащить из чёрных вод залива сети, ожившие от кефали. Сейчас варки стоят на рейде, наловленную рыбу рыбаки сдают перекупщикам в пять утра и уходят спать. Море золотится, переливается. Когда полный штиль греки море называют «лази», масляное, так и есть – масляное, и вон оно – солнце торжественно встаёт. «Пусть это мокрое, солёное солнце станет символом начала моей новой жизни!», – Пафосно решила про себя Линда. А что?! Внутри, про себя думать и говорить можно всё что угодно, никто не узнает и ничего не скажет. Хоть целые монологи произноси, хоть во всё горло песню пой. Свобода на баррикадах! Вот бы было так всегда и вовсе не только внутри, а вот и снаружи. Жизнь бы стала прекрасна и удивительна. Значит, надо что-то делать, если я так больше не хочу. Не хочу, да и не могу, как «верхи» и «низы» у Карла Маркса, только и те и другие одновременно. Решено: с этого солнечного ноябрьского утра я изменюсь, и всё пойдёт по-другому. Я, наконец, стану довольная и счастливая! Аминь!
И, действительно, каким то невероятным образом, не успев проехать и половины пути, Линда ощутила в себе явные перемены, словно маленький, но очень прыткий чертёныш нашёптывал ей прямо в ухо: «Свободны! Свободны! Вы, барышня, натурально свободны!». Словно в салоне мини-баса кто-то невидимый распылил аэрозоль «арома элефтерияс», как кричали анархисты во время забастовок, аэрозоль с пьянящим запахом свободы. Этот веселящий газ мгновенно просочился в кровь сквозь кожные поры, и теперь сама свобода пахла кисловатыми духами чернобровой Марины, новеньким кожаным салоном автомобиля, и даже запахом тины с рыбачьих сетей, доносившимся из приоткрытого окна.
В Афинском аэропорту вести съёмку оказывается нельзя. Ха! Кто плачет?! И так «шапка» получилась большая.
– Пока! – Маринина левая рука легла поверх Линдиной в дружеском пожатии, – Точно ничего не забыла? – В сотый раз спрашивает она, – Там тебя встречает другая съёмочная группа прямо у выхода из терминала. Дальше ни за что не беспокойся, тебя отвезут в новую семью, и все эти дни будешь передвигаться по городу только с ними.
– А погуля-а-ять?! Столицу «всея Руси-и-и» посмотре-е-ть?! – заканючила Линда в шутку.
– Сколько угодно! Но со съёмочной группой!
«Не так вы уж, барышня, и свободны как сперва показалось», – оказывается чертёнок пока никуда не ушёл. «Ну, не умру же я за неделю! – А Линда ничуть и не разочаровалась, – Пусть ходят за мной хвостом, всё равно никто мне не сможет помешать насладиться пребыванием на этой древнейшей из всех земель. Что я помню из истории? Кажется, в четвёртом классе проходили о Володимире Красное солнышко, и ещё о знаменитом Крещении Руси, когда всех жителей города согнали в Днепр. Помню что тогда удавили около девяти тысяч человек. В Днепр или в Дон? Или в Днестр? Ой, как стыдноо-о-о… Как раз за эти дни всё и узнаю. Только пусть со мной не разговаривают когда во время прогулок снимают. Пусть идут рядом, молча, чтоб я смогла прочувствовать дыхание этого города».
«Сталь ярким крылом рвёт облака пополам… – хорошая песня! Жаль только, что я её пою опять про себя. Эх! Нельзя в салоне самолёта громко петь, – Согревая наши души, выкупая наши клятвы, жизнь входит в берегаа-а-а-а. Незаметно и неслышно, после бури как затишье, жизнь входит в берега-а-а-а…»
Два с половиной часа за пением про себя в салоне самолёта прошли совсем незаметно.
Какая бесконечно длинная процедура выхода из терминала!
Линда свой новенький паспорт показывала уже раз сто, и всё равно вон ещё одно окно, в нём сидит в синем костюме строгого прокурора полный мужчина в очках. Смотрит очень жёстко. Значит таки прокурор. Не то что жёстко, а прямо отсканировал все внутренности и «внешности» заодно. От него покрылась коркой льда вся эпигастральная область, которая внутри сразу за пупком. Зрачок буравит зрачок, нос – нос.
– С какой целю вы прибыли на территорию Украины?! – «Спиной! Руки вверх на стену, ноги на ширине плеч! Шаг влево, шаг вправо – расстрел! Бряц-бряц! Это затвор…», – добавляет про себя Линда и молчит.